Поиск

Речь идет о том, кто движет прогрессом. <br/>
Кстати, потребители — они же бюргеры, они же обыватели, они же мещане, филистеры итп. <br/>
<br/>
(Отрывок из «Был летний день»)<br/>
<br/>
—Да, правильно, — согласилась the lady in red (леди в красном). —Именно на обывателях все и держится.<br/>
—Все на обывателях держаться не может, — сказал джигит, — разве что лишь обывательская часть социального бытия, что составляет около 20%. Скажу прямо: обыватели, не будучи философами, учеными, деятелями искусства, культуры и литературы, а также бизнеса, ничего нового и прогрессивного не создают. Они лишь занимают первый уровень в антропологии, из которого в условиях рынка создали самых активных потребителей. А по уровню жизни обывателей, судят об уровне общества в целом. Обыватели даже не способны управлять общественными процессами. Кроме того, что они активные потребители товаров и услуг, они банальные исполнители, не более. Что им прикажешь сделать, сделают, куда им покажешь, туда и пойдут. Укажешь им на синагогу или церковь, туда и пойдут. Правда, надо им объяснить еще несколько норм общежития, чтобы они вели себя как подобает смирной пастве. В Германии обывателей называют бюргерами, а пренебрежительно — филистерами, то есть, червями ползучими. Многие люди, родившись в среде обывателей, так и умирают обывателями, не став на уровень выше. Да, кстати, среди атеистов вы не встретите ни одного обывателя, а это значит, что обыватели всегда были консервативны, не воспринимая какие бы то ни было производственные новшества или социальные изменения. Вот почему реакционные правящие элиты делают ставку именно на обывателей, чтобы ограничивать права и свободы. В политике обывателей используют как грубую массу против прогрессивно настроенных слоев общества. По сути, обыватели — это прикормленные рабы, которых устраивает сытое рабство. Две тысячи лет назад, когда в Риме вспыхнуло восстание рабов под предводительством Спартака, то восстали лишь 2% рабов, тогда как 98% были довольны своим рабством. Сегодняшние обыватели — это как раз те 98% сытых рабов Рима. И, кстати, чем развитее общество, тем меньше в нем обывателей. И, наоборот, большее количество обывателей в обществе, это регресс и, как следствие, войны, так как именно обыватели всегда поддерживали внешнюю агрессивную политику своих правительств. Именно обыватели становились в первые ряды конформистов. Именно у обывателей объем мозга сокращается, а количество извилин в сером веществе неуклонно падает, что создаёт впечатление, что они напрочь лишены мозга, благодаря которому человек способен критически оценивать все то, что его окружает и на него воздействует. И мне странно слышать от тебя, Маша, что ты, по образованию художник, так сказать, личность творческая, вот сидишь здесь напротив меня и пропагандируешь обывательщину. Меня со школьной скамьи тошнило от большинства моих же одноклассников, когда до меня дошло, что они полные ничтожества, ни к чему не стремящиеся — ни к открытиям, ни к усовершенствованиям, ни к изобретательству, ни к искусству, ни к устранению недостатков в чем-либо, а тем более к самообразованию… Вот, что им на дом задавали, то и делали. И еще это в лучшем случае. За рамки учебника — «Ни-ни!». Все строго по правилам, установкам, нормам! На контрольных, как всегда, списывали ответы у отличников. Бизнесмены, в отличие от просто обывателей, куда интереснее, ибо бизнесмены — это уже более высокий уровень, хотя, мне и с ними скучно сидеть рядом.<br/>
Образно, вернее, метафорически выражаясь, обывателя можно сравнить с плоской тарелкой. Себя же я сравниваю, скажем, с глубоким кувшином. Есть, конечно, и категория «кладезь», то есть, сам источник. Скажем, Пушкин или Толстой — это кладезь или небожители. Если я и обыватель пойдут учиться в учебное заведение, то я больше вмещу в себя знаний и навыков, будучи «глубоким кувшином», нежели обыватель, которого ни с чем иным, как только с «плоской тарелкой» и можно сравнить. Я это практически знаю, ибо даже в универе, в котором я учился, там опять торчали эти 80% обывателей! Массовка, одним словом! Они-то и «учились» ради корочки, а потом чтобы устроиться на какое-нибудь тёпленькое местечко. Думаю, вы тоже, по личному опыту, знакомы с подобными «плоскими тарелками». Ты-то, Аркадий, далеко не из таких. По твоим умным глазам видно, кто ты таков. Другая в тебе порода. Ну, что скажешь, Аркадий? Поддерживаешь меня, своего товарища?<br/>
—Я с тобой, Джихангир полностью согласен. Это, к сожалению, правда, — тихо произнёс парень. —Такие, как мы, не выбирают путей наименьшего сопротивления, мы выбираем…<br/>
—Да, Аркадий, — перебил джигит курчавого, —мы выбираем оптимальный путь решения проблемы. Более того, это такие как мы ставим перед собой задачу; обыватели же никогда этим себя не напрягают. Им нужно ставить задачу, и то, самую простую, примитивную. Ты меня прости, Аркадий, что я тебя перебил, — сказал джигит, повернувшись к кучерявому. —Ты продолжай.

Превосходная аудиокнига. Особенно впечатляет эссе «Возможен ли прогресс?» — четвертый трек. Это ответ писателя на вопрос газеты «Observer» 13. 07. 1958. Первым на него отвечал писатель Чарльз Сноу, затем Клайв Ст. Льюис:<br/>
«Сегодня резко меняются отношения государства и подданных. Сэр Чарльз с похвалой говорит о новом подходе к преступлению. Я же вспоминаю о евреях, которых везли в газовые камеры. Казалось бы, какая тут связь? А она есть. По новой теории, преступление — патология, и его надо не наказывать, а лечить. Тем самым снимается вопрос о справедливости: «правовое лечение» — глупые слова.<br/>
Раньше общественное мнение могло протестовать против тех или иных наказаний. Оно и протестовало против прежнего уголовного кодекса на том основании, что преступник не заслужил такой суровости. Это — нравственное суждение, и всякий волен его высказать. Но лечение судится лишь по результатам, это вопрос специальный, и ответит на него только специалист. Т. о., из личности, имеющей права и обязанности, преступник становится предметом, над которым вправе трудиться общество. Именно так относился Гитлер к евреям. Они были вещью, объектом воздействия, и убивали их не в наказание, а так, как убивают болезнь. Когда государство берется исправлять и переделывать людей по своей воле, воля эта может оказаться и доброй и злой. Конечно, разница есть, но главное — одно: правители становятся человековладельцами.<br/>
Смотрите, чем может обернуться «гуманный взгляд на преступление». Если преступление — болезнь, зачем вообще различать их? Кто, кроме врача, определит, здоров человек или болен? Одна психологическая школа считает мою веру неврозом. Если этот невроз не понравится государству, кто защитит меня от лечения? Оно может быть тяжелым — врачам приходится иногда причинять пациенту боль. А я даже не смогу спросить: «За что?», потому что благодетель ответит: «Милый мой, никто вас не обвиняет. Мы вас лечим, а не наказываем».<br/>
И ничего тут не будет особенного, просто доведут до предела политический принцип, действующий и сейчас. Он подкрался к нам незаметно. Две войны по праву потребовали ограничения свободы, и мы постепенно привыкли к цепям, хотя и без особой радости. Экономическая жизнь все усложнялась, и правительству пришлось брать на себя многое, чем оно раньше не ведало. В результате классическое учение об обществе, созданное под влиянием стоицизма и христианства и исходившее из понятий справедливости (естественный закон, ценность личности, права человека), медленно скончалось. Современное государство существует не для того, чтобы защищать наши права, а для того, чтобы что-нибудь делать для нас или с нами. Мы не столько подданные, сколько подопечные, вроде школьников или щенят. Нам не о чем сказать: «Это не ваше дело». Вся наша жизнь теперь — их дело.<br/>
Я говорю «их», а не «его», потому что и глупому ясно, что нынешнее государство может быть только олигархией. Ни «один», ни «все» в правители теперь не выйдут. Но олигархи смотрят на нас по-новому.<br/>
Я убежден, что человеку лучше, если у него свободный ум. Но я сомневаюсь, что ум этот долго продержится без экономической свободы, которую как раз и убивает современное общество. Такая свобода дает возможность учить и воспитывать детей без государственного присмотра, а взрослым — судить о государстве и указывать ему на его пороки. Почитайте хотя бы Монтеня — вот голос человека, который живет в собственном доме, ест мясо своих овец и плоды своей земли. Кто посмеет так говорить, если государство — наш единственный наставник и работодатель? Конечно, когда люди не были ручными, свободой этой наслаждались немногие. И страшное подозрение овладевает мною: а вдруг есть только два выхода — свобода для немногих и несвобода для всех? Кроме того, новая олигархия вынуждена много знать. Если мы — ее послушные дети, то она, как мама, «знает лучше». Для этого ей приходится все больше полагаться на мнение ученых, пока она не станет игрушкой в их руках. Общество благоденствия неизбежно идет к технократии. Но страшно давать власть специалистам именно потому, что они — специалисты. Не им решать, что хорошо для человека, что справедливо, что нужно и какой ценой. Пусть врач скажет мне, что я умру, если не сделаю того-то, а я уж сам решу, стоит ли жить на таких условиях.<br/>
Конечно, сэр Чарльз прав, напоминая нам, что на Востоке голодают миллионы людей. Им мои тревоги безразличны. Голодный думает о еде, не о свободе. Нельзя отрицать, что только наука, примененная повсеместно, сможет накормить и вылечить такое несметное множество. А это невозможно без небывалого государственного контроля. Словом, теперь не обойтись без всемирного государства благоденствия. Поэтому я так и боюсь за человечество. С одной стороны, мы видим голод, болезни, угрозу войны. С другой — у нас есть прекрасное против них средство: всеведущая и вездесущая технократия. Для рабства лучших условий не придумаешь. Так оно всегда и начиналось: одни в чем-то нуждались (или думали, что нуждаются), другие могли им это дать (или притворялись, что могут). В древности люди продавали себя, чтобы прокормиться. Быть может, страшная сделка состоится снова. Мы не вправе судить за нее людей. Мы даже не вправе их отговаривать. И все же вынести ее невозможно.<br/>
Вопрос о прогрессе свелся к тому, можно ли подчиниться всеопекающей власти, не теряя достоинства и независимости. Можно ли хоть как-нибудь собирать мед государства благоденствия, избегая пчелиных укусов?<br/>
Не думайте, что укусы — чепуха. То, что творится в Швеции, — только начало. В нашу плоть и кровь вошли определенные потребности: называть свой дом крепостью, учить детей, как велит нам совесть, заниматься разумным трудом. Без этого нет ни нравственности, ни радости. Когда это исчезнет совсем, произойдет страшнейший моральный и психологический срыв. Все это грозит нам даже в том случае, если нас действительно будут лелеять и пестовать. Но будут ли?»