Поиск

Автор, если ты помешан на теме мистические рассказы с элементами ужаса, то начни со слова «призрачный» или «призрак». Уверен, если в названии твоего рассказа будет слово «призрачный», то, во-первых, это привлечёт внимание потенциального читателя, а, во-вторых, ты придумаешь сюжет и героев, двигающих повествование по мановению ока. Вот, к примеру, ты называешь свой рассказ «Призрачный утюг», и уже вырисовываются пять-шесть сюжетов, как будто сами собой вспыхивают в темноте. И это не случайность. В самом слове «призрачный» есть мягкая угроза, отсвет непонятного, намёк на то, что реальность — тонкая плёнка, за которой шевелится нечто иное. Стоит произнести это слово — и мир становится чуть менее устойчивым, а тени в углах — чуть длиннее. Потому что кругом всё призрачное. Жизнь, которой мы так дорожим, сама похожа на зыбкий контур, едва различимый на запотевшем стекле. Мы уверены в своих вещах, в своих домах, в людях рядом — до тех пор, пока что-то не сдвинется. Пока привычный предмет не изменит привычного положения. Пока утюг, который всегда стоял на полке, внезапно не окажется включённым. Пока дверь, которую вы точно закрывали, не распахнётся сама собой. Но дело не в вещах и не в утюгах — призрачных или реальных. Дело в том, что человек постоянно живёт на границе двух миров: мира видимого и мира едва уловимого. И иногда кажется, что второй мир терпеливо ждёт, когда мы перестанем замечать линию между ними. Призрачность — это не про духов и не про страшилки. Это про наше собственное существование: хрупкое, зыбкое, подверженное любому дуновению времени. Сегодня ты держишь в руках горячий утюг и уверен, что управляешь всем; завтра понимаешь, что настоящее проходит сквозь пальцы, а память — самая призрачная вещь на свете. Мы пытаемся удержать её словами, рассказами, предметами. И всё равно она ускользает. Именно поэтому нас так тянет к мистике: там, где всё зыбко, человек хочет найти твёрдую опору, хоть какую-то логику. Там, где кругом всё призрачное, мы ищем свет, который объяснит темноту. Но чем внимательнее всматриваемся, тем яснее понимаем: призрачность — не враг. Это просто напоминание, что мир живёт не только по законам материи. Что иногда самые важные вещи — невидимы. Что история любого человека состоит из теней, отблесков, голосов и прикосновений, которые невозможно доказать. И в этом есть не страх, а странная, тихая красота. Поэтому, Автор, начинай своё произведение хоть со слова «призрак», хоть со слова «призрачный» — не ошибёшься. Эти слова не только обещают читателю встречу с иной стороной мира, но и напоминают тебе самому: всё в жизни — сюжет, который возникает из тени и туда же однажды растворится. И остаётся лишь одно — писать, пока эта призрачная нить не оборвалась.

Владислав, благодарю за комментарий. Если я правильно понял Ваш посыл, то Вы говорите в том числе и о том, что рассказам не хватает проработки острых, приземленных, социально-ориентированных проблем, которые возникли с появлением ИИ уже сегодня. И я готов частично согласиться с этим. Можно «упрекнуть» рассказы и за некоторую отстранённость от реальности, за использование в сюжете далеко не новых идей, связанных, например, с цифровизацией сознания. Но цифровизация сознания и остальные, уже известные в научно-фантастической литературе идеи, были в данном случае всего лишь средством для раскрытия замысла, который я в итоге и хотел донести до читателя. Основной моей целью было привнести новое, как мне казалось или кажется, новое, связанное прежде всего с появлением так называемых больших языковых моделей. <br/>
Теперь по поводу проблем, которые, как Вы сказали, не были затронуты (не знаю, что именно Вы вкладывали в понятия: «предвзятость, зависимость, манипуляция данными», когда писали рецензию; буду использовать своё понимание этих терминов). Если Вы, например, возьмёте рассказ «Антипрометей», то можно сказать, что косвенно там рассматривается и вопрос манипулирования данными. Траектории истины от Рэя — это в том числе и попытка уйти от манипулирования данными; а последнее, в свою очередь, есть следствие того, что большие языковые модели обучаются на данных, которые сгенерировал человек. Несовершенство человека переходит в несовершенство системы, и далее, несовершенная система используется для обучения следующих поколений людей; как и говорил Харри, беседуя с Рэем. Большие языковые модели строятся по образу и подобию, и в этом самый главный «недостаток» нейросетей. И уже из этой общей постановки проблемы можно вывести много частных случаев или сюжетов, которые и будут затрагивать современные общественные проблемы. Не буду развивать эту мысль далее, переходя к концовке рассказа «Антипрометей», там, в принципе, всё достаточно прозрачно для понимания. <br/>
Рассказ о манкуртах: здесь вводится термин «креативная замкнутость», и это основная мысль рассказа. И опять же это напрямую связано с математической стороной современных нейросетей. Философии здесь, как Вы сказали, не намного больше, чем конкретики. И опять же, в рассказе присутствует общая формулировка. Для меня это прежде всего аналог найденной и доказанной математической теоремы из которой потом можно вывести достаточное количество следствий. Для меня гораздо важнее именно обнаружить и доказать такую теорему. А, вот, криосон, андроиды, дроны и прочее скупо описанное человеческое общество будущего это всего лишь инструмент, средство выражение основной идеи. Это вторично. И, тому же, шаблонно, как шаблонна идея восстания машин и т.п. <br/>
Рассказ «Когда закончится проект» — это прежде всего о том, что на смену эволюции Дарвина приходит эволюция иной природы, назовём это цифровой эволюцией (опять же, здесь — общая теорема на примере одной частной истории; и опять же, философии тут не больше, чем конкретики). Не буду развивать эту мысль далее. Думаю, этот рассказ не появился бы, не будь песни Леонарда Коэна. Для меня этот рассказ ещё и то, что Эйзенштейн называл в своё время аттракционом («монтаж аттракционов»). Именно по такому принципу сюжет и строился. По-сути, это сценарий для короткого метра. Всё будет смотреться намного эффектней, если перенести это на экран.<br/>
Не буду продолжать свои рассуждения, обращаясь к остальным рассказам сборника, просто замечу, что все рассказы построены именно по принципу изложенному выше. <br/>
Ещё раз спасибо Вам за потраченное время (на чтение или прослушивание рассказов) и за оставленный отзыв.

На самом деле мне эту историю уже давненько подкинул один отечественный исследователь мифов: он постоянно бороздит англоязычный интернет в поисках современных работ. Я рассказ сначала для себя ради интереса перевёл, чтобы с сюжетом познакомиться. Понравился. Взял несколько элементов оттуда для своего цикла. А в этом году Николай Сергеевич предложил рассказ перевести и опубликовать аудиокнигой. Ну и вот. Вы видите, что получилось. Пороемся ещё, может и найдём чего. Честно, этой целью пока не задавался, поскольку своего недописанного куча. В русскоязычном пространстве новых хороших мифов нет, а непереведёный требует времени. А переводчиками мы себя не считаем.<br/>
НО, я вас услышал. Спасибо за отзыв и мнение. Искренне рад, что доставили вам удовольствие и всем поклонникам мира ГФЛ.

Если литература для вас — это только «история с сюжетом», то ничего у Берроуза ни руками, ни ушами не берите. Фильм неплох, но он склеен почти из всхе произведений Берроуза, чтобы получился связный сюжет. Голый завтрак не экранизируем от слова совсем и в этом и состоит его потрясность.

Российский историк, профессор, доктор исторических наук, писатель Сергей Александрович Степанов окончил исторический факультет МГУ им. М. В. Ломоносова, работал в государственных архивах и научно-исследовательских учреждениях. В настоящее время является профессором Российского университета дружбы народов. Известен как специалист по дореволюционной истории России. Его монографии о политических партиях, политическом сыске, российских реформаторах неоднократно переиздавались в России, переводились на иностранные языки и издавались за рубежом. Помимо научной и исследовательской деятельности, Степанов увлекается литературой. Из-под его пера вышли научно-популярные книги и увлекательные исторические романы. Автор пишет о судьбах царей и русских княгинь. Творчество Степанова доказывает, что в российской истории хватает сюжетов, достойных пера Шекспира. Все публикации историка отличаются глубокой проработкой и основаны на реальных фактах. Одним из любимых героев писателя стал Харальд Суровый, норвежский конунг и зять князя Ярослава Мудрого. Пятитомная эпопея «Последний викинг» повествует об удивительных (и тем не менее реальных) приключениях Харальда и его верных спутников в Древней Руси, Византии, Палестине, Африке, Италии, на Балканах.