Поиск

Вечер в доме Марата продолжался. Вират, вдохновленный словами старика, снова открыл ноутбук. Ему хотелось запечатлеть этот момент — столкновение двух миров: мира холодного цинизма Артура Заводова и мира живой, теплой мудрости, который царил на этой кухне.<br/>
— Марат-абзый, — произнес Вират, не отрываясь от экрана, — а ведь если я вставлю это в “Сказание”, то получится, что у этой истории есть выход. Не только вечный хохот над абсурдом, но и вот этот ваш чай, этот покой.<br/>
Марат-абзый подложил еще одну щепку в самовар, если бы тот был здесь, но пока просто поправил уютно гудящий чайник.<br/>
— Пиши, балам, — отозвался он. — Только не забудь добавить, что настоящая крепость — это не та, которую флот охраняет, а та, что внутри человека.<br/>
<br/>
Глава: Крепость на чайном листе<br/>
<br/>
Айрат смотрел на экран, где светился комментарий Артура о том, что людям «не важно» и им «ясно как Божий день», что нужно только воевать. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот самый Автор, который не просто фиксирует абсурд, а выносит ему приговор.<br/>
— Ты погляди, — Айрат повернул ноутбук к Шухрату, — Заводов пишет, что если иранцы, или мы, или кто угодно не готовы стать профессиональными убийцами «какая бы страна ни была», то нам конец. Он называет это реализмом. Но какой же это реализм, если в его мире нет места самому человеку?<br/>
Шухрат нахмурился, вчитываясь в строки о «резне как свиней».<br/>
— Это не реализм, Айрат-абзы, — глухо отозвался он. — Это клиника. Человек так сильно зажмурился от страха перед будущим, что готов выколоть глаза всем остальным, чтобы не видеть их сомнений.<br/>
— Марат! — Айрат обратился к другу. — Вот ты говоришь — мужество. Артур пишет, что мужество — это воевать за любую власть, лишь бы не пришла чужая. А я хочу написать, что высшее мужество — это когда тебе «важно». Важно, чего хочет человек, важно, не превращаешься ли ты сам в того, кого боишься.<br/>
Марат отставил пиалу. Его взгляд стал острым и глубоким.<br/>
— Артур этот… он ведь думает, что он стоит на твердой земле истории, — неспешно начал он. — А на самом деле он стоит на болоте из крови, которую оправдывает. Он пугает Иерусалимом одиннадцатого века, чтобы мы не заметили, как в двадцать первом веке у нас душу вынимают. Ты напиши так, Айрат: когда человеку становится «не важно», чего хочет его ближний — страна кончается. Остается только территория, населенная «мини-собирателями», которые кусают друг друга за пятки от великого страха.<br/>
— Да, — Айрат быстро застучал по клавишам. — Я так и напишу. Против кого воевать? Против тех, кто хочет превратить твой мозг в Сектор Газа, выжечь там всё живое и оставить только одну команду: «Аплодируй и бойся».<br/>
Эльвира, нарезая свежий хлеб, вдруг замерла с ножом в руке.<br/>
— Шухрат, джаным, — тихо сказала она, — а ведь если таким, как этот Артур, станет «не важно», то они и нас с вами в эти свои летописи запишут как «потери, которые были необходимы». Страшно это, когда человеку «не важно».<br/>
— Вот поэтому мы и здесь, Эльвира, — Айрат закрыл крышку ноутбука с коротким щелчком. — Пока нам важно, пока нам больно, пока мы можем отличить Божий день от пропагандистского прожектора — Сказание не закончено. И Собиратель над нами власти не имеет.<br/>
Марат-абзый улыбнулся, глядя на своих близких.<br/>
— Ну, раз с Артуром разобрались, давайте чай допивать. У него там флоты, а у нас — баурсаки. Посмотрим еще, что крепче окажется в долгую зиму.

Казанский резонанс: Операторов Тишины (из не опубликованного)<br/>
<br/>
akniga.org/abdullaev-dzhahangir-kazanskiy-rezonans-operatory-tishiny<br/>
<br/>
Вечер на кухне в доме Марата-абзый тянулся медленно, густо настаиваясь на аромате чабреца и свежих баурсаков. Свет низкой лампы выхватывал из полумрака большой пузатый чайник и мерцающий экран ноутбука, перед которым замер Вират. Его пальцы так быстро летали по клавиатуре, что казалось, он сам пытается угнаться за ритмом прочитанного текста.<br/>
— Нет, вы только послушайте, что тут дальше в Сказании! — Вират с жаром развернул ноутбук к остальным. — Там написано: если ты не боишься врага, значит, ты враг самому себе. Это же гениально и страшно одновременно. Получается, спокойствие теперь — это государственное преступление!<br/>
Марат-абзый не спеша поднял пиалу, прищурился на поднимающийся пар и осторожно подул на золотистую поверхность чая.<br/>
— Вират, сынок, ты вот это всё читаешь, а я вспоминаю, как в детстве мы грозы боялись, — голос старика звучал ровно, с той глубинной тишиной, которая бывает только у людей, видевших жизнь без прикрас. — Но мы боялись молнии, потому что она дерево может расщепить или дом поджечь. Понимаешь? Был смысл в том страхе. А тут автор пишет, что люди боятся дождя, потому что он якобы шпионские планы строит. Это же болезнь, сынок, когда сама природа врагом становится.<br/>
Шухрат, до этого сидевший неподвижно и что-то чертивший пальцем на скатерти, задумчиво поднял голову.<br/>
— Марат-абзый, так в этом и весь фокус, — проговорил он, подбирая слова. — Там же прямо сказано: гордись, что боишься. Боишься — значит, любим Собиратель. Страх в этой истории склеивает людей лучше любого клея. Если мы все вместе начнем бояться даже неправильного йогурта в магазине, нам начнет казаться, что мы — одно целое, одна великая сила.<br/>
В дверях кухни появилась Эльвира. Она поправила край яркого платка и, лукаво прищурившись, окинула взглядом серьезных мужчин.<br/>
— Шухрат, джаным! Опять вы этот патриотичный пирог обсуждаете? — она подошла к столу и звонко рассмеялась. — Я вот слушала вас из коридора. Там в книжке этой написано, что даже кошки стали подозрительными. Наш Мурзик вчера тоже на муху как-то странно смотрел — может, он тоже отчет в Кремль пишет?<br/>
Вират не выдержал и улыбнулся, глядя на тетушку.<br/>
— Эльвира-апа, смех смехом, а там люди в тексте реально начинают захватывать соседние скамейки во дворе. Это же про то, как мы сами незаметно становимся маленькими тиранами. Вместо того чтобы соседу руку протянуть или забор помочь поправить, мы присматриваемся: а не шпион ли он?<br/>
Марат-абзый со стуком поставил чашку на стол и выпрямился.<br/>
— Вот в этом и кроется главный обман Собирателя, — твердо произнес он. — Он обещает величие, а дает только вечную тревогу. Истинное величие — это когда ты соседа своего не боишься, а уважаешь. А если ты стал мини-Собирателем на собственной кухне, то ты уже не хозяин себе, а просто раб этого самого рейтинга, о котором автор столько пишет.<br/>
Шухрат внимательно посмотрел на старика.<br/>
— Значит, чтобы не превратиться в персонажа этой саги, нужно просто… не лайкать страх?<br/>
— Нужно просто помнить, Шухрат-джан, что солнце на небе светит для того, чтобы помидоры у нас в огороде росли, а не для того, чтобы какой-то там враг что-то под ним готовил, — Марат-абзый едва заметно улыбнулся одними уголками глаз. — Сатира эта — она как горькое лекарство. Сначала морщишься, плеваться хочется, а потом понимаешь: если ты еще можешь над всем этим абсурдом смеяться, значит, Скрепа самообвинения на твоей шее еще не затянулась.<br/>
Эльвира решительно подставила Марату-абзый тарелку с горой горячих баурсаков.<br/>
— Вот и правильно, — подытожила она, наливая свежий чай. — Пейте, пока не остыл. А врагов в утюгах пусть ищут те, кому заняться больше нечем. Шухрат, джаным, положи Марату-абзый еще баурсаков, а то за этими разговорами совсем про ужин забыли!<br/>
Житейская мудрость Марата-абзый и легкий смех Эльвиры витали над столом, постепенно растворяя ту густую, липкую атмосферу паранойи, которую принес с собой текст из соцсети.

Марат-абзый слушал, как Айрат зачитывает этот новый выпад Заводова, и только крепче сжал пальцами край стола. В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, и голос его звучал как обнаженный нерв, — вот она, высшая точка цинизма. «Я не знаю, чего хотят персы… да это и совсем не важно». В этой фразе — вся суть тех, кто оправдывает Собирателей. Ему плевать на живых людей, на их волю, на их боль. Для него народ — это просто мясо, которое обязано «воевать за страну», даже если эта страна превратилась в клетку, которой правят, как говорит Анна, мракобесы.<br/>
Айрат встал и подошел к окну, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть там те самые авианосцы, которыми пугал Артур.<br/>
— Заводов говорит: «какая бы она ни была», — продолжал Айрат, не оборачиваясь. — То есть, если власть тебя убивает, если она лишает тебя будущего, ты все равно должен за неё умирать, иначе — «судьба палестинцев». Это же классическая ловушка, Марат-абзый! Собиратель в моем «Сказании» именно так и держит людей: он создает ад внутри, пугая адом снаружи. И Артур радостно подпевает: «Не важно, что вас уничтожают ради власти, главное — будьте готовы убивать других, а не то придут чужие и убьют вас». Это логика заложника, который полюбил своего тюремщика из страха перед улицей.<br/>
Марат-абзый медленно поднял глаза на друга.<br/>
— Страшные слова говорит этот Артур, Айрат. «Не важно, чего хотят люди». Если желание человека жить в мире и правде — «не важно», то зачем тогда вообще нужна страна? Страна — это ведь не флаг на палке и не пушки у берега. Это люди. Если ты готов положить всех людей, чтобы спасти «страну какая бы она ни была», ты спасаешь пустое место. Кладбище ты спасаешь, а не страну.<br/>
— Именно, — Айрат резко обернулся. — Этот Заводов называет это «ясным как Божий день». Но Божий день — это свет, а у него — тьма. Он пророчит гибель всем, кто не хочет быть винтиком в военной машине. В «Сказании» есть момент, когда люди начинают верить, что их единственная функция — это «аплодировать рейтингу в ожидании конца». Артур — живое воплощение этого текста. Он не видит альтернативы между тиранией и резней. Он отказывает людям в праве искать третий путь — путь человечности.<br/>
Шухрат, до этого тихо сидевший в углу, вдруг подал голос:<br/>
— Марат-абзый, а ведь Артур этот… он ведь сам боится. Его пафос — это просто крик от ужаса. Он так боится «судьбы палестинцев», что готов оправдать любых мракобесов, лишь бы они обещали его защитить. Он добровольно надел на себя «скрепу самообвинения».<br/>
— Ты прав, Шухрат-джан, — вздохнул Марат-абзый. — Он думает, что мужество — это готовность встать в строй под любым знаменем. А настоящее мужество — это сказать: «Мне важно, чего хотят люди. И я не буду воевать за тьму, даже если мне обещают, что тьма — это единственный щит».<br/>
Айрат сел обратно за стол и решительно придвинул к себе блокнот.<br/>
— Знаешь, что бы я посоветовал Автору написать в новой главе? Я ему посоветовал бы написать о том, как «мини-собиратели» спорят с тенями. О том, как они меряют жизнь чужими трагедиями, забывая, что самая большая трагедия — это когда тебе становится «не важно», чего хочет твой брат, твой сосед или человек на другом конце земли. Артур думает, что он реалист. А он просто пленник в мире, который сам же и раскрасил в цвета крови и пепла. Нам нужно беречь свой «Божий день», Марат-абзый. Тот, где люди важнее авианосцев.

Артур, мои персонажи из повести «Казанский резонанс» случайно подслушали ваш с Анной разговор и вот, что они говорят между собой:<br/>
<br/>
Сцена<br/>
<br/>
«Айрат слушал, как Вират зачитывает этот новый пассаж от Заводова, и на его губах играла та самая тонкая, едкая улыбка, которой он наделял рассказчика в своем «Сказании».<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, откидываясь на спинку стула. — Как складно у него (у Артура Заводова) получается. Весь мир для него — это просто карта, где одни «уничтожают», а другие «менжуются». Ни людей, ни судеб, ни сомнений — только флот у берегов и единственный выход: стрелять первым.<br/>
Марат-абзый молча подлил чаю, жестом приглашая племянника продолжать.<br/>
— Артур пишет, что иранцам «уже и так понятно», что их будут уничтожать, — Айрат прищурился, словно вглядываясь в невидимого собеседника. — Это ведь любимый прием „Собирателя“. Помнишь главу про «Превентивный восторг»? Нужно убедить человека, что его завтрашняя смерть — вопрос решенный, и тогда сегодня он добровольно прыгнет в любую пропасть, которую ты назовешь «путем к спасению». Артур злится, что люди «менжуются», то есть — о ужас! — пытаются договориться. Для него попытка избежать большой крови — это слабость, а не мудрость.<br/>
— Он торопит смерть, — тихо заметил Марат-абзый, глядя в окно на засыпающий сад. — Как будто ему скучно ждать, пока политики говорят.<br/>
— Именно, — Айрат кивнул. — Ему нужен финал. В его мире «договариваться» — значит проигрывать. Он не понимает, что «превратить страну в Сектор Газа» можно двумя способами: либо извне, либо изнутри, когда ты сам превращаешь свой народ в армию смертников, у которых нет завтрашнего дня, а есть только «готовность к виду деятельности», как он выразился раньше. Артур уверен, что мужество — это отсутствие сомнений. А я думаю, что мужество сегодня — это как раз иметь смелость «менжеваться», искать выход там, где тебе со всех сторон кричат: «Стреляй!».<br/>
Айрат пододвинул к себе лист бумаги и быстро набросал несколько строк.<br/>
— Знаешь, что бы я ему ответил? Я бы сказал: Артур, вы так боитесь, что вашу страну превратят в руины, что готовы сами превратить её в казарму еще до первого выстрела. Вы защищаете жизнь, воспевая гибель. В «Сказании» Собиратель тоже кормит народ страхом, чтобы они не заметили, как их мир сужается до размера прицела. Ирану, России, да кому угодно, нужно воевать не «против тех», а «за то», чтобы остаться людьми, способными на диалог. А «просто верить» в неизбежность уничтожения — это самый легкий способ это самое уничтожение приблизить.<br/>
Марат-абзый похлопал его по плечу.<br/>
— Ты прав, дружище. Кто ищет только врагов — тот всегда находит войну. А кто ищет выход — тот хотя бы сохраняет надежду. Пей чай, Айрат. Пока мы обсуждаем это здесь, за этим столом, мы еще не превратились в персонажей, которые видят в небе только цели для ПВО, а не солнце.

Благодарю вас, Артур, за экскурс в историю 11 века и напоминание о трагедиях в Газе или Иерусалиме. Однако ваш упрек в «некомпетентности» и предложение «постебаться над геноцидом» лишь подтверждают главный тезис моего произведения: современное сознание, отравленное культом силы, перестает видеть разницу между исторической трагедией и политическим шоу.<br/>
Попробую ответить по пунктам:<br/>
1. О «поверхностности» и «истории вопроса»: сатира — это не учебник истории и не аналитическая записка МИДа. Это зеркало, выставленное перед обществом здесь и сейчас. Чтобы увидеть, как человек ищет «врагов» в собственном холодильнике или в прогнозе погоды, не нужно изучать походы крестоносцев — достаточно выйти на лестничную клетку или включить телевизор.<br/>
2. О выборе тем: вы предлагаете мне иронизировать над кровью в Газе или Иерусалиме. Но в этом и кроется ловушка, которую я описываю в «Сказании»: для персонажей моего произведения чужая гибель — это лишь «контент», повод для лайков или оправдание собственных действий по принципу «а вот у них еще хуже». Сатира направлена не на саму смерть, а на тех, кто превращает её в «национальный вид спорта» и инструмент для поднятия рейтинга.<br/>
3. О «готовности воевать» и мужестве: вы пишете, что вопрос в способности народа к «этому виду деятельности». Моё произведение как раз о том, что происходит с душой народа, когда «способность воевать» заменяет собой способность мыслить, сопереживать и просто мирно жить с соседом. Когда мужество подменяется паранойей, а величие — страхом перед дождем, — это не сила, это глубокий общественный недуг.<br/>
4. О «русском шовинизме»: В тексте нет нападок на народ. Есть высмеивание механизмов, которые делают из людей «мини-Собирателей», заставляя их захватывать соседские скамейки вместо того, чтобы строить свою жизнь. Это не вопрос национальности, это вопрос человеческого достоинства в условиях тотальной пропаганды.<br/>
Вы призываете «просто поверить», что мир жесток. Я же призываю просто увидеть, что когда страх становится «духовной скрепой», человек теряет самое главное — самого себя.