Поиск

Хороший рассказ, Юлия, хоть Чехов его и покритиковал: «Пять определенно изображенных наружностей утомляют внимание и в конце концов теряют свою ценность. Бритые актёры похожи друг на друга, как ксендзы, и остаются похожими, как бы старательно Вы ни изображали их». Я с удовольствием прослушал радиоспектакль. Я внес этот рассказ в свою папку «О смысле жизни».<br/>
Почему, как я думаю, рассказ Куприна «На покое» заслуживает моего внимания и почему я незамедлительно его внес в свою папку (досье) «О смысле жизни».<br/>
Вот пара аргументов:<br/>
Крах иллюзий: Куприн показывает, что остается от человека, когда гаснут свет софитов и аплодисменты. Это история о том, как трудно сохранить достоинство и «смысл», когда уходит внешняя востребованность.<br/>
Одиночество и эгоизм: Старые актеры в богадельне продолжают играть роли, враждовать и хвастаться прошлым, но за этим скрывается пустота. Это заставляет задуматься: чем мы наполняем свою жизнь сейчас, чтобы не оказаться в таком же духовном тупике в конце.<br/>
Трагедия забвения: Рассказ ставит вопрос о том, в чем заключается истинная ценность прожитых лет — в мимолетном успехе или в чем-то более прочном.<br/>
<br/>
И кстати, в этой моей папке есть и рассказы Чехова «Лебединая песня (Калхас)» и «В приюте для неизлечимо больных и престарелых».<br/>
<br/>
И еще, Юлия. Я бы Вам порекомендовал составить папки (тематические коллекции), куда бы вы вносили понравившиеся вам произведения, а также по степени своей актуальности. У меня таких папок 12.<br/>
<br/>
Создание папок тематических коллекций — отличный способ структурировать свой духовный опыт. Если папка «О смысле жизни» посвящена глобальным целям и финалу пути, то вот несколько идей для других разделов, которые часто встречаются в классической литературе: <br/>
<br/>
1. «Блеск и нищета человеческой души»<br/>
<br/>
Сюда идеально подойдут произведения о двойственности человеческой натуры, о борьбе благородства и низости.<br/>
Что добавить: Ф. Достоевский «Братья Карамазовы», О. Уайльд «Портрет Дориана Грея». <br/>
<br/>
2. «Человек и Время»<br/>
<br/>
Для книг, которые исследуют, как время меняет людей, стирает память и заставляет переосмысливать прошлое. Рассказ «На покое» мог бы дублироваться и здесь.<br/>
Что добавить: И. Бунин «Жизнь Арсеньева», М. Пруст «В поисках утраченного времени».<br/>
<br/>
3. «Цена свободы и бремя выбора»<br/>
<br/>
О ситуациях, когда человек оказывается перед тяжелым моральным выбором, который определяет его дальнейшую судьбу. <br/>
Что добавить: В. Быков «Сотников», А. Камю «Посторонний».<br/>
<br/>
4. «Иллюзии и реальность»<br/>
<br/>
О столкновении мечты с жесткой действительностью (тема, близкая Куприну).<br/>
Что добавить: Г. Флобер «Госпожа Бовари», А. Грин «Крысолов».<br/>
<br/>
5. «Одиночество в толпе»<br/>
<br/>
Для произведений об отчужденности, непонятости и поиске своего круга. <br/>
Что добавить: Ф. Кафка «Превращение», Д. Сэлинджер «Над пропастью во ржи».<br/>
<br/>
6. «Искусство как спасение (или проклятие)»<br/>
<br/>
Развивая тему актеров из «На покое», можно собрать работы о людях искусства и их судьбах.<br/>
<br/>
Что еще добавить: Г. Гессе «Игра в бисер», М. Булгаков «Театральный роман». <br/>
<br/>
Такой подход превращает вашу библиотеку в «карту смыслов», где каждое произведение — это ответ на конкретный жизненный вопрос.

Есть черновик «Выпускного экзамена» — действие происходит в той же вселенной. <br/>
Идея в том, что все люди, рождённые на Земле — выпускники Университета Богов. <br/>
Жизнь в земном воплощении — последний экзамен перед тем, как им присвоят титул «Бог» и отправят работать в один из миров.<br/>
Чтобы сдать экзамен, нужно прожить жизнь без оценочного суждения — без гнева, но и без сострадания. <br/>
И вот этот последний, выпускной экзамен почти никто из людей сдать не может. <br/>
<br/>
Но, есть ненулевая вероятность, что так её и не допишу.

Мне как автору эти мини-лекции от Д. Быкова дают очередную порцию для размышлений и с моей стороны было бы глупо не послушать другого автора, лектора, критика, который знает изнаночную сторону писательского ремесла. Считаю, глупо игнорировать знающего человека в этом вопросе.<br/>
Быков говорит:<br/>
«Есть несколько крючков для читателя, они давно известны (Да, они давно известны, но почему-то ими пренебрегают даже писатели с опытом!). Во-первых, читатель обожает тайну (Да, действительно это так. Вот почему большинство читателей тащатся от детективов и фантастики). Во-вторых, читатель ловится на идентификацию — на то, что касается непосредственно его. Читать про себя — это же дико интересно. Главное, внушить читателю, что книга именно про него (Читая книги, я часто ловил себя на мысли, что у меня есть нечто общее с ГГ и это меня вдохновляло на чтение. Но то было, когда я был юн). Третье — читатель любит динамику, быстрое чередование событий. Скупой рассказ о быстрых и ярких событиях всегда цепляет. По этой причине читатели любят хорошие репортажи, всегда, даже если это их совсем не касается» (Именно поэтому Д.Быков не фанат Ромена Ролана).<br/>
<br/>
И все же почему Роллан «промахивается» мимо этих крючков?<br/>
Если следовать логике Быкова, становится ясно, почему «Жан-Кристоф» сегодня идет тяжело:<br/>
Отсутствие «скупости»: Роллан делает ровно противоположное тому, что советует Быков. Вместо «скупого рассказа о быстрых событиях» он дает полноводный, избыточный поток рефлексии. Читатель тонет в пафосе раньше, чем успевает заглотить крючок динамики.<br/>
Проблема идентификации: В «Кола Брюньоне» (кстати, единственный рассказ, который оценил Быков) идентификация работает — мы узнаем в герое живого, витального человека. В «Очарованной душе» или «Кристофе» герои слишком монументальны, слишком «идейны», чтобы обычный человек мог легко сказать: «Это про меня».<br/>
<br/>
Горький, Толстой и «крючок» репортажа<br/>
Ваше замечание о том, что Горький знал мужика «из первых рук», напрямую соотносится с третьим пунктом — любовью читателя к репортажности.<br/>
<br/>
А вот почему же Горький цепляет своими рассказами и романами. Горький действует как «репортер»: Его ранние рассказы («Челкаш», «Мои университеты») — это, по сути, жесткие, динамичные репортажи из бездны. Он бил читателя реальностью, которую тот мог потрогать. Это и был тот самый «крючок», на который поймалась вся Россия.<br/>
<br/>
Ну, тем поговорим о боге. Толстой и его «тайна»: Толстой же мастерски владел первым крючком — тайной. Не детективной, а экзистенциальной. Он заставлял читателя чувствовать, что за простым описанием косьбы или бала скрывается какая-то огромная, пугающая истина о жизни и смерти.<br/>
<br/>
Есть мнение, что Горький испытывал трепет перед «богом», «побаивался» Толстого именно потому, что понимал: его собственная «репортажная» правда может со временем устареть (как устаревают новости), а толстовская «тайна» — вечна.<br/>
<br/>
О том, как другие авторы использовали писательские крючки (приёмы) можно говорить до бесконечности. Места не хватит. Но, для этого всегда найдется тот самый иноагент (читайте «инакомыслящий») как Дмитрий Быков (кажется, только от иноагентов и можно чему-то полезному научиться, остальные — это отстой, предсказуемы)