Поиск

Или он как раз может понять? По своему, так как он видит мир, а не как положено по указаниям Министерства образования.

Дюма будут читать и через 100 лет. И такой Хемингуэй будут помнить. Читать, правда, будут меньше, потому что он посерьезнее, чем Дюма, а легкие приключенческие истории всегда популярнее. Мушкетеров читают больше, чем Фауста, Сумерки читают больше, чем Божественную комедию.<br/>
А еще через сто лет будут читать Уэлса, Шекли, Генри, Чехова. И Кинга будут читать. И это не зависит от того, как вы оцениваете его кругозор — а потому эта оценка не существенна. <br/>
«Те самые детали и фон, который по-вашему не важен» — это вы говорите, а не я. Я говорю, что работа Департамента полиции не существующего города не важна, если история не о нем. Это даже не фон — это стартовое допущение, примерно как «Люди запросто летают к звездам» или «Демоны существуют». <br/>
«При этом дрянь выдаётся за народное творчество (сказки)» — я так понимаю, вы про Афнасьева и его «Заветные русские сказки»? Тогда есть плохие новости — он реально собирал и изучал фольклор, в том числе и запрещенный цензурой и церковью. Так что у него реально народное творчество — как есть, а не каким его хочется видеть. И книга предназначалась для профильных специалистов. Добрые и мудрые сказки со счастливым концом вообще далеки обычно от настоящего народного творчества.<br/>
А если брать не народное, а именно литературное — то есть Пушкин!<br/>
Пушкин со сказками про царевну, которая потеряла то, что у женщины между ног, и герой должен это вернуть, и находит вот их целую коллекцию — «Все отборные, с кудрями!». А потом они все разлетелись и ему пришлось штаны снять и приманивать их тем, что им нравится.<br/>
Такой вот он, Пушкин — с похабщиной и матами, в том числе. Но он все равно Пушкин, так что порой одно другому не мешает совершенно. <br/>
«она возненавидит социализм» — давайте не будем унижаться, опускаясь до политики. Нет на свете социализма, давно уже и слава богу. <br/>
Что до советской литературы, то у нее было несколько проблем: подчинение творчества идеологии, ограниченный набор допустимых тем (никакого «Экзорциста» или «1984» на советском пространстве быть не может!), невозможность написать как в СССР творится что-то плохое, вроде «Подвиньтесь!» или «Бегущего». Порой еще подводит «производственный» уклон.<br/>
И кто у нас крут? <br/>
Стругатские, например, или Беляев. <br/>
И что они делают?<br/>
Переносят действие в воображаемое место и время, отрывают его от реальной действительно за окном — и только там появляются Пикник или Человек, потерявший лицо.<br/>
Сидели бы они привязанные с СССР — не смогли ничего этого написать. Только благодаря тому, что они вырвались за рамки советской действительности, появились отличные книги.<br/>
Потому что писатель — не инженер. Писать — демиург. Он создает мир, свой собственный. И не обязан тащить в космос, параллельный мир или воображаемую страну на другом конце планеты то, что видит за окном. Может — но не обязан. И художник, и режиссер и музыкант — тоже. Строго следовать за реальностью должен историк, и его истории — документальные. Но это уже совсем другое дело.

И всё же эти блаженные вечера постепенно создают стереотип всегда ожидающего нас искусственного убежища. Всё остальное начинает восприниматься как помеха на пути к желанному оазису. А дневные переходы становятся всё короче…<br/>
<br/>
… Коротенький покой,<br/>
Желанная награда,<br/>
В сравнении с какой<br/>
Всё прочее – досада.<br/>
<br/>
И как легко раздуть<br/>
Размеры огорчений,<br/>
Когда известен путь<br/>
И близко облегченье.<br/>
<br/>
Куда благороднее «прекрасного вина» у Гумилева:<br/>
«Мое прекрасное убежище — <br/>Мир звуков, линий и цветов,<br/>
Куда не входит ветер режущий<br/>
Из недостроенных миров».