Поиск

Превосходная аудиокнига. Особенно впечатляет эссе «Возможен ли прогресс?» — четвертый трек. Это ответ писателя на вопрос газеты «Observer» 13. 07. 1958. Первым на него отвечал писатель Чарльз Сноу, затем Клайв Ст. Льюис:<br/>
«Сегодня резко меняются отношения государства и подданных. Сэр Чарльз с похвалой говорит о новом подходе к преступлению. Я же вспоминаю о евреях, которых везли в газовые камеры. Казалось бы, какая тут связь? А она есть. По новой теории, преступление — патология, и его надо не наказывать, а лечить. Тем самым снимается вопрос о справедливости: «правовое лечение» — глупые слова.<br/>
Раньше общественное мнение могло протестовать против тех или иных наказаний. Оно и протестовало против прежнего уголовного кодекса на том основании, что преступник не заслужил такой суровости. Это — нравственное суждение, и всякий волен его высказать. Но лечение судится лишь по результатам, это вопрос специальный, и ответит на него только специалист. Т. о., из личности, имеющей права и обязанности, преступник становится предметом, над которым вправе трудиться общество. Именно так относился Гитлер к евреям. Они были вещью, объектом воздействия, и убивали их не в наказание, а так, как убивают болезнь. Когда государство берется исправлять и переделывать людей по своей воле, воля эта может оказаться и доброй и злой. Конечно, разница есть, но главное — одно: правители становятся человековладельцами.<br/>
Смотрите, чем может обернуться «гуманный взгляд на преступление». Если преступление — болезнь, зачем вообще различать их? Кто, кроме врача, определит, здоров человек или болен? Одна психологическая школа считает мою веру неврозом. Если этот невроз не понравится государству, кто защитит меня от лечения? Оно может быть тяжелым — врачам приходится иногда причинять пациенту боль. А я даже не смогу спросить: «За что?», потому что благодетель ответит: «Милый мой, никто вас не обвиняет. Мы вас лечим, а не наказываем».<br/>
И ничего тут не будет особенного, просто доведут до предела политический принцип, действующий и сейчас. Он подкрался к нам незаметно. Две войны по праву потребовали ограничения свободы, и мы постепенно привыкли к цепям, хотя и без особой радости. Экономическая жизнь все усложнялась, и правительству пришлось брать на себя многое, чем оно раньше не ведало. В результате классическое учение об обществе, созданное под влиянием стоицизма и христианства и исходившее из понятий справедливости (естественный закон, ценность личности, права человека), медленно скончалось. Современное государство существует не для того, чтобы защищать наши права, а для того, чтобы что-нибудь делать для нас или с нами. Мы не столько подданные, сколько подопечные, вроде школьников или щенят. Нам не о чем сказать: «Это не ваше дело». Вся наша жизнь теперь — их дело.<br/>
Я говорю «их», а не «его», потому что и глупому ясно, что нынешнее государство может быть только олигархией. Ни «один», ни «все» в правители теперь не выйдут. Но олигархи смотрят на нас по-новому.<br/>
Я убежден, что человеку лучше, если у него свободный ум. Но я сомневаюсь, что ум этот долго продержится без экономической свободы, которую как раз и убивает современное общество. Такая свобода дает возможность учить и воспитывать детей без государственного присмотра, а взрослым — судить о государстве и указывать ему на его пороки. Почитайте хотя бы Монтеня — вот голос человека, который живет в собственном доме, ест мясо своих овец и плоды своей земли. Кто посмеет так говорить, если государство — наш единственный наставник и работодатель? Конечно, когда люди не были ручными, свободой этой наслаждались немногие. И страшное подозрение овладевает мною: а вдруг есть только два выхода — свобода для немногих и несвобода для всех? Кроме того, новая олигархия вынуждена много знать. Если мы — ее послушные дети, то она, как мама, «знает лучше». Для этого ей приходится все больше полагаться на мнение ученых, пока она не станет игрушкой в их руках. Общество благоденствия неизбежно идет к технократии. Но страшно давать власть специалистам именно потому, что они — специалисты. Не им решать, что хорошо для человека, что справедливо, что нужно и какой ценой. Пусть врач скажет мне, что я умру, если не сделаю того-то, а я уж сам решу, стоит ли жить на таких условиях.<br/>
Конечно, сэр Чарльз прав, напоминая нам, что на Востоке голодают миллионы людей. Им мои тревоги безразличны. Голодный думает о еде, не о свободе. Нельзя отрицать, что только наука, примененная повсеместно, сможет накормить и вылечить такое несметное множество. А это невозможно без небывалого государственного контроля. Словом, теперь не обойтись без всемирного государства благоденствия. Поэтому я так и боюсь за человечество. С одной стороны, мы видим голод, болезни, угрозу войны. С другой — у нас есть прекрасное против них средство: всеведущая и вездесущая технократия. Для рабства лучших условий не придумаешь. Так оно всегда и начиналось: одни в чем-то нуждались (или думали, что нуждаются), другие могли им это дать (или притворялись, что могут). В древности люди продавали себя, чтобы прокормиться. Быть может, страшная сделка состоится снова. Мы не вправе судить за нее людей. Мы даже не вправе их отговаривать. И все же вынести ее невозможно.<br/>
Вопрос о прогрессе свелся к тому, можно ли подчиниться всеопекающей власти, не теряя достоинства и независимости. Можно ли хоть как-нибудь собирать мед государства благоденствия, избегая пчелиных укусов?<br/>
Не думайте, что укусы — чепуха. То, что творится в Швеции, — только начало. В нашу плоть и кровь вошли определенные потребности: называть свой дом крепостью, учить детей, как велит нам совесть, заниматься разумным трудом. Без этого нет ни нравственности, ни радости. Когда это исчезнет совсем, произойдет страшнейший моральный и психологический срыв. Все это грозит нам даже в том случае, если нас действительно будут лелеять и пестовать. Но будут ли?»

Не-е… :) <br/>
Всё просчитано. Тут не подкопаешься. :):):)<br/>
Детей не так уж много, если сравнить с его друзьями и вообще с семьями того времени. <br/>
Просто количество событий, в которых главный герой принимает участие, настолько велико и многообразно, что, честно говоря, эти 50 лет последнего века до нашей эры могут показаться тысячелетием. В то время каждый год происходили великие события. Очень громкие и важные. Если проследить судьбу квестора в армии Красса, Гая Кассия Лонгина, то он тоже после разгрома в Парфии повоевал немало. С Брутом хотели скинуть Цезаря. Не договорились о «средствах связи» и Кассий покончил с собой, приняв знак победы за знак поражения. <br/>
А какая интересная судьба у внука Марка Красса! Он ведь мечтал стать великим, прославленным и т. п. Был невероятной силы и выносливости. Один вызвал на бой вождя варваров и победил в открытом бою перед двумя армиями. Но его ловкими политическими ходами нейтрализовал Октавиан.<br/>
Артаваз, армянский царь, тоже немало событий совершил. Это в романе он мечется между Римом и Парфией. А ведь он ещё внутренние проблемы решал, увеличивал площадь страны, строил новые города, развивал театр и общее образование!<br/>
Про предводителя хунну Чжи Чжи я попробовал написать чуть больше, но до событий на реке Талас тот завоевал себе титул шаньюя всех хунну не просто так. Смог победить и объединить десятки племён. И это только тысячная часть того, что удалось прочитать у историков! Скажем так — по «окраинам» Ойкумены. <br/>
Посмотрите, в Риме сколько тем — просто утонуть можно! Помпей с его любвеобильным характером ещё ждёт своего Александра Дюма, чтобы увековечить его «похождения». Но помимо этого Гней Магн покорил и Армению, и ещё десяток провинций. Он ближе всех к главному герою по характеру.<br/>
В конце романа я постарался упомянуть «шикарное политическое решение» Октавиана Августа, который отправляет новому царю Парфии юную Музу. Её судьба — тоже тема для отдельного романа. Она родила Фраату IV несколько сыновей, потом устала от него и вместе с сыном отравила. Правила (и жила с сыном) какое-то время успешно, но парфяне поступили с ней так же, как она со своим мужем — отравили и её, и сына.<br/>
Точно так же поступил и «нерешительный» император Поднебесной Юань Ди, отправив Минфэй к хунну. Она стала женой великого шаньюя, родила ему несколько детей, 20 лет служила верой и правдой своей стране, оберегая её от нападения расплодившихся к тому времени кочевников этого племени. Смогла сделать так, что хунну стали заключать мир с другими племенами вместо их завоевания, как раньше. Двадцать лет просилась назад, на родину, но всё время получала отказ. В романе она встречается с главным героем. Через их общение я постарался передать силу духа и воспитания Минфэй, её образованность, эрудицию, красоту. <br/>
Самое интересное, что все герои романа — реальные люди, кроме Лация. :)<br/>
Все события, в которых он принимает участие, тоже реальные. <br/>
Мне очень хотелось передать скоротечность жизни и искромётность событий того времени, когда люди могли за свою жизнь принять участие в нескольких эпохальных битвах или переворотах. Когда жизнь кипела и бурлила во всех частях Римской Республики.<br/>
Ну а сколько детей было у Лация — это не так уж важно. Разве только это можно вынести из шести томов романа?