Поиск

Лучшая его книга, насколько помню. <br/>
Мышонок Пик, также Маленький Мук мне нравились в детстве.

Комментарий Айрата для Артура Заводова:<br/>
<br/>
— Артур, а теперь я объясню тебе на пальцах.<br/>
Твоя «Объективная Реальность» — это не закон природы, это оправдание для палача, которому лень думать. Ты предлагаешь выбирать между «утопить в крови сейчас» и «утопить в крови потом». Но разве ты не видишь, что в обоих случаях ты предлагаешь людям только одно — тонуть?<br/>
На пальцах это выглядит так:<br/>
Про «Бесов» и пики: Ты поминаешь Достоевского, но забыл, что «бесы» у него — это как раз те, кто считал, что ради «высшего блага» можно пустить кровь ближнему. Насаживая головы на пики, ИГИЛ и твои воображаемые герои делают одно и то же: они убивают Человека, чтобы накормить Идею. Если твой единственный аргумент — это страх перед пикой, то ты уже проиграл. Ты уже насадил на эту пику свою совесть, лишь бы не было больно.<br/>
Про Украину и Януковича: Твой пример с «утопить в крови Майдан» — это логика лесного пожара. Ты предлагаешь залить огонь бензином и удивляешься, почему всё сгорело. Насилие не останавливает кровь, Артур. Оно её легитимизирует. Оно делает её единственным языком общения. «Утопленный в крови» Майдан 2014-го просто превратил бы страну в гноящуюся рану на десять лет раньше. Ты ищешь «благо» в убийстве своих граждан? Это не мудрость, это расписка в собственном бессилии.<br/>
Про «Розового пони»: Мир без резни — это не иллюзия «мечтателей». Это единственное условие, при котором человечество вообще еще существует. Если бы все жили по твоей методичке «бей первым, а то утопят», мы бы еще в прошлом веке превратили планету в стеклянный шарик.<br/>
Ты называешь мудрость слабостью, а договор — менжеванием. Но посмотри на своего Собирателя: он так боялся показаться слабым, что превратил целую страну в «мини-собирателей», которые ищут врагов в соседях. Итог твоего «реализма» всегда один: пустые полки, страх в глазах и вечная война за рейтинг, который нельзя съесть.<br/>
Так что, Артур, «поцелуй реальности», о котором ты грезишь — это просто отражение твоего собственного страха. Ты так боишься быть убитым, что готов оправдать любое убийство заранее.<br/>
Но знаешь, в чем разница? Мы на этой кухне пьем чай и верим в человека. А ты сидишь в своем окопе из цитат и ждешь, когда придут за твоей головой. И кто из нас в итоге в иллюзиях?<br/>
Просто подумай об этом… если еще осталось чем.<br/>
<br/>
Марат-абзый, прочитав черновик, коротко добавил: <br/>
— Хорошо написал, Айрат. На пальцах — оно понятнее. Только пальцы у Артура, видать, на курок настроены, а не на то, чтобы хлеб преломлять. Ну да ладно, может, хоть прочитает.

Айрат прочитал комментарий Артура медленно, вслух. На кухне воцарилась такая тишина, что стало слышно, как остывает чайник. Эльвира замерла у плиты, а Шухрат невольно сжал кулаки.<br/>
Марат-абзый долго смотрел на отражение лампы в своей пиале, прежде чем заговорить.<br/>
— Артур этот… — Марат качнул головой, и голос его стал похож на шуршание старых страниц. — Он Достоевского поминает, а сам говорит как Петр Верховенский из тех же «Бесов». Тот тоже считал, что людей надо кровью повязать, чтобы они в стадо превратились.<br/>
Айрат выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный блеск, который заставлял слова в «Сказании» резать, как бритва.<br/>
— Послушай, Марат, — произнес Айрат, и голос его звучал как приговор. — Этот Артур Заводов ставит нас перед выбором: либо утопить людей в крови сразу, либо смотреть, как они тонут в ней потом. Он не понимает, что оба его «пути» ведут в одну и ту же пропасть. Для него нет третьего варианта — мира, где не нужно никого топить. Он ставит в один ряд Достоевского и ИГИЛ, будто зверство — это единственный закон природы.<br/>
— Он спрашивает, что было бы «большим благом», — Шухрат горько усмехнулся. — Утопить Майдан в крови? Он правда думает, что насилие лечит обиду? Он не видит, что именно «утопление в крови» и порождает ту самую ненависть, которая потом десятилетиями выжигает всё вокруг. Это же логика Собирателя: «Я ударю тебя сегодня, чтобы ты не ударил меня завтра», а в итоге все живут в крови по щиколотку.<br/>
Айрат снова склонился над клавиатурой, его пальцы ударяли по клавишам, как молоточки.<br/>
— Знаешь, что я ему отвечу? — Айрат не оборачивался. — Я напишу так: Артур, вы пугаете нас головами на пиках, но сами уже насадили на пику свой разум. Вы предлагаете «утопить в крови», чтобы избежать крови — это же и есть тот самый абсурд, над которым Автор смеется в «Сказании»! Вы не реалист, вы — заложник кошмара. Вы оправдываете насилие, потому что боитесь будущего. Но будущее, построенное на «утоплении в крови», всегда будет пахнуть гарью.<br/>
Марат тяжело оперся ладонями о стол.<br/>
— Он говорит про «розового пони», — старик посмотрел на племянника. — Но разве это иллюзия — хотеть, чтобы твои дети не выбирали, в какой именно крови им тонуть? Если мы признаем его «объективную реальность», то мы признаем, что Бог ошибся, когда создавал человека. Артур хочет, чтобы мы с тобой, Айрат, тоже начали искать, кого бы «утопить для блага». Но мы не будем.<br/>
— Именно, Марат, — Айрат на мгновение замер. — Артур считает, что реальность «поцелует нас в лоб». Но его реальность — это мертвый мир. В «Сказании» Собиратель тоже думал, что он управляет историей, а оказалось — он просто умножал пустоту. И тот же Зеленский, и все, кто верит в силу штыка выше силы договора, в итоге оказываются на свалке этой самой истории.<br/>
Эльвира подошла к Айрату и положила руку ему на плечо.<br/>
— Напиши ему, джаным, — тихо сказала она. — Напиши, что мы выбираем чай и жизнь, а не его пики. И что если мудрость для него — это слабость, то нам жаль его страну. Потому что страна, где мудрость презирают, обречена на вечную грозу.<br/>
Айрат кивнул. <br/>
В новой главе «Сказания» появился новый персонаж — человек, который так боялся призраков прошлого, что решил превратить всё настоящее в одно большое кладбище, называя это «высшим благом». Но на этой кухне, в свете старой лампы, его слова казались лишь бессильной злобой тени, которая боится рассвета.

Артур, мои персонажи из повести «Казанский резонанс» случайно подслушали ваш с Анной разговор и вот, что они говорят между собой:<br/>
<br/>
Сцена<br/>
<br/>
«Айрат слушал, как Вират зачитывает этот новый пассаж от Заводова, и на его губах играла та самая тонкая, едкая улыбка, которой он наделял рассказчика в своем «Сказании».<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, откидываясь на спинку стула. — Как складно у него (у Артура Заводова) получается. Весь мир для него — это просто карта, где одни «уничтожают», а другие «менжуются». Ни людей, ни судеб, ни сомнений — только флот у берегов и единственный выход: стрелять первым.<br/>
Марат-абзый молча подлил чаю, жестом приглашая племянника продолжать.<br/>
— Артур пишет, что иранцам «уже и так понятно», что их будут уничтожать, — Айрат прищурился, словно вглядываясь в невидимого собеседника. — Это ведь любимый прием „Собирателя“. Помнишь главу про «Превентивный восторг»? Нужно убедить человека, что его завтрашняя смерть — вопрос решенный, и тогда сегодня он добровольно прыгнет в любую пропасть, которую ты назовешь «путем к спасению». Артур злится, что люди «менжуются», то есть — о ужас! — пытаются договориться. Для него попытка избежать большой крови — это слабость, а не мудрость.<br/>
— Он торопит смерть, — тихо заметил Марат-абзый, глядя в окно на засыпающий сад. — Как будто ему скучно ждать, пока политики говорят.<br/>
— Именно, — Айрат кивнул. — Ему нужен финал. В его мире «договариваться» — значит проигрывать. Он не понимает, что «превратить страну в Сектор Газа» можно двумя способами: либо извне, либо изнутри, когда ты сам превращаешь свой народ в армию смертников, у которых нет завтрашнего дня, а есть только «готовность к виду деятельности», как он выразился раньше. Артур уверен, что мужество — это отсутствие сомнений. А я думаю, что мужество сегодня — это как раз иметь смелость «менжеваться», искать выход там, где тебе со всех сторон кричат: «Стреляй!».<br/>
Айрат пододвинул к себе лист бумаги и быстро набросал несколько строк.<br/>
— Знаешь, что бы я ему ответил? Я бы сказал: Артур, вы так боитесь, что вашу страну превратят в руины, что готовы сами превратить её в казарму еще до первого выстрела. Вы защищаете жизнь, воспевая гибель. В «Сказании» Собиратель тоже кормит народ страхом, чтобы они не заметили, как их мир сужается до размера прицела. Ирану, России, да кому угодно, нужно воевать не «против тех», а «за то», чтобы остаться людьми, способными на диалог. А «просто верить» в неизбежность уничтожения — это самый легкий способ это самое уничтожение приблизить.<br/>
Марат-абзый похлопал его по плечу.<br/>
— Ты прав, дружище. Кто ищет только врагов — тот всегда находит войну. А кто ищет выход — тот хотя бы сохраняет надежду. Пей чай, Айрат. Пока мы обсуждаем это здесь, за этим столом, мы еще не превратились в персонажей, которые видят в небе только цели для ПВО, а не солнце.

Благодарю вас, Артур, за экскурс в историю 11 века и напоминание о трагедиях в Газе или Иерусалиме. Однако ваш упрек в «некомпетентности» и предложение «постебаться над геноцидом» лишь подтверждают главный тезис моего произведения: современное сознание, отравленное культом силы, перестает видеть разницу между исторической трагедией и политическим шоу.<br/>
Попробую ответить по пунктам:<br/>
1. О «поверхностности» и «истории вопроса»: сатира — это не учебник истории и не аналитическая записка МИДа. Это зеркало, выставленное перед обществом здесь и сейчас. Чтобы увидеть, как человек ищет «врагов» в собственном холодильнике или в прогнозе погоды, не нужно изучать походы крестоносцев — достаточно выйти на лестничную клетку или включить телевизор.<br/>
2. О выборе тем: вы предлагаете мне иронизировать над кровью в Газе или Иерусалиме. Но в этом и кроется ловушка, которую я описываю в «Сказании»: для персонажей моего произведения чужая гибель — это лишь «контент», повод для лайков или оправдание собственных действий по принципу «а вот у них еще хуже». Сатира направлена не на саму смерть, а на тех, кто превращает её в «национальный вид спорта» и инструмент для поднятия рейтинга.<br/>
3. О «готовности воевать» и мужестве: вы пишете, что вопрос в способности народа к «этому виду деятельности». Моё произведение как раз о том, что происходит с душой народа, когда «способность воевать» заменяет собой способность мыслить, сопереживать и просто мирно жить с соседом. Когда мужество подменяется паранойей, а величие — страхом перед дождем, — это не сила, это глубокий общественный недуг.<br/>
4. О «русском шовинизме»: В тексте нет нападок на народ. Есть высмеивание механизмов, которые делают из людей «мини-Собирателей», заставляя их захватывать соседские скамейки вместо того, чтобы строить свою жизнь. Это не вопрос национальности, это вопрос человеческого достоинства в условиях тотальной пропаганды.<br/>
Вы призываете «просто поверить», что мир жесток. Я же призываю просто увидеть, что когда страх становится «духовной скрепой», человек теряет самое главное — самого себя.