Прошли времена, когда «скрепы» были вполне себе идеологически невинным словечком, как вот здесь, к примеру, в переводе Чуковского. И чего добились старатели-патриоты, кроме как смехотворной его нынешней анекдотичности?
А между тем тут оно чуть ли не ключевое (в первоначальном своем непорочном и конструктивном смысле), потому что означает единение и равенство Человека и Мира, скрепленное основой всего сущего ― любовью, а также свободой без рабских оков. Мечты вольного стрелка. Утопия, но красиво.
Исполнителю спасибо за большую и достойную работу.

Внезапным своим обогащением графиня была обязана обладанию чудесной тайной…
Кого-то эта надменная и суровая дама очень напоминает. Je sens mon сoeur qui bat, qui bat, je ne sais pas pourquoi)) Злополучные тройка, семерка, туз преобразились в алхимический секрет, наивная и доверчивая барышня-приживалка обернулась наследником, правнуком-повесой, в остальном же автор, как и его предшественник, развернул сюжет точно так же, «в пику» главному герою, предначертав ему ровно такой же финал.
Истоки того и другого, вероятно, еще более ранние, «оживающий» портрет опять отсылает нас к Гофману, да и ко всей готической литературе.
Чудесно, спасибо!

Да, аналогия слишком очевидна. С той лишь разницей, что Франк до тюрьмы в принципе был лишен способности рефлексировать и потому такие вопросы перед собой даже не ставил. Раскольников вполне осознавал, что делает, и так же осознанно свои действия оправдывал. То есть он пережил и нравственное падение, и возрождение. Франк же изначально был вне системы моральных, этических и прочих ценностей, не было в нем ничего человеческого, все случилось только в тюрьме, и именно не возрождение, а рождение человека.

И Вам спасибо, с удовольствием послушаю.

Так себе аргументация.

Не стоит так строго с писателем XIX в. Ясно, что не может отвечать Нерваль современным запросам на мистическую и фантастическую литературу. И не в нем дело, а в современном читателе, у которого порог эмоционального восприятия явно выше читателя двухсотлетней давности, его таким разве испугаешь, ему бы так, чтобы уж совсем ужас ужаснейший с кишками навыворот. Да и всякими подтекстами (без Гофмана в этом рассказе до конца не разобраться), временными контекстами, литературными аллюзиями и ассоциациями, увы, тоже мало кто интересуется.
И проза, и стихи Нерваля так же непросты, как и его собственная жизнь, которую напророчил он себе в избытке в своих писаниях. Всего несколько лет после «Дьявольского портрета» ― и будет бродяжничество, помешательство, психиатрическая лечебница и страшное самоубийство.
Прекрасный рассказ, прочитан замечательно.

Безмятежный старинный городок, плющ, вьющийся по белой стене храма, черные камни на белом песке, все строго, мудро и просто в тихом саду камней. Он дарит шанс не плыть безвольно по течению, дать волю настоящим чувствам, но не всякому, только тому, кто на такие чувства способен.
Исполнителю ― благодарность за прекрасное чтение.

Два маленьких прижимистых человечка, вполне себе заурядных, чья жизнь скудна возможностями и желаниями, но полна предрассудками и заблуждениями, как-то все же умеют по-своему друг друга любить. В этой не слишком веселой истории нашлось место для тепла и нежности.
Прекрасно исполнено, спасибо.

«У нас слаще всех живется Горькому, а богаче всех Бедному». Автор этого известного афоризма Сигизмунд Кржижановский.

Кржижановский ― писатель чрезвычайно своеобычный и интересный, и очень свободный, сбежавший в свой фантазийный мир от советского литературного официоза, не пожелавший, подобно норовистым пальцам из его же рассказа, нестись коллективным мерным бегом по мощенной идеологией дорожке.

Пианист в рассказе хочет обуздать резвые, расскакавшиеся пальцы и тянет их назад, к медиуму, «золотой» середине, норме ― не высовывайся, не отрывайся, не выделяйся ― но они непослушны. И сам писатель, только уже в своей собственной жизни, совершает безумное и экстравагантное, предпочитая мокрую, грязную, вонючую панель позолоченной клетке.
Жил бы себе без этой пресловутой свободы, и «специалисты» были бы довольны пристойной, технически безупречной и виртуозной игрой по правилам. Но опыт короткой свободы рождает игру иную ― она не так ослепительно филигранна, но, возможно, и не так предсказуемо скучна, бездушна и бесчувственна.
Спасибо за хорошее исполнение.

Не уверена, что приму когда-нибудь лично для себя толстовское непротивление злу насилием, не слишком очевиден даже в перспективе терапевтический эффект такого modus vivendi по отношению к тому, что происходит в мире. Но многие, очень многие мысли Толстого мудры и справедливы.
Есть те, кто считает, что насилием они имеют право «улучшать» и «устраивать» жизнь других людей и народов.
Но как только человек допускает совершение насилия ради эфемерной или откровенно ложной идеи «блага» для другой страны, для другого народа, он перестает отличать добро от зла, и это зло становится безграничным.
Глупо, когда люди гордятся своим лицом, своим телом, еще глупее то, когда люди гордятся своими предками, своим народом, своим прошлым.
«Глупо», считал Толстой, потому что те, кто так думает, к тому, чем они гордятся, лично непричастны, гордость же ни к чему иному не приводит, кроме как к высокомерию и спеси. И бо́льшая часть зла на свете от этой глупой гордости. От нее и войны.
Но люди продолжают гордиться, и создают себе врага, и копят в себе злобу и агрессию, и так воспитывают своих детей, приготовляя их к войнам и убийствам, подменяя настоящую любовь гипертрофированной гордостью.

Спасибо за прекрасное чтение.

Я понимаю Вас. Объективно Вы правы, доля вины у всех разная. Возможно, придет время, когда можно будет взвешивать и каждому отмерять по вине его. Сейчас же она разделена на всех и уж точно безразлична ее мера тем, кто по этой вине страдает.
Что до «подавляющего большинства», то оно и не хочет никак влиять, большинство, которое вижу я, такое, как описал его Толстой.
Что толку в том, о чем писал Толстой, Вы спрашиваете? Для такого народа, наверно, никакого. Но опять же, объективно такой голос должен звучать. Да и не умел Толстой молчать, как мы знаем.

А не сердитесь так. Это был мой самый первый комментарий, и я о нем немного жалею. Вполне можно обойтись без замечаний по поводу ударений, если книга интересна и в целом прочитана очень хорошо.
А потому чтецу, конечно, благодарность за этот цикл рассказов, который я люблю и в котором Гашек, по его собственному признанию, выставил красных вояк дураками.
И Вам спасибо, что напомнили об этой книге. Пожалуй, перечитаю или переслушаю.

Толстой о военных парадах (из статьи «Не убий»):
Все эти смотры, парады, маневры, на которых рядятся в дурацкие, пестрые, блестящие одежды и по крику одного человека делают все враз одно и то же движение и не понимают того, что это значит ― не что иное, как приготовление к убийству, одурение людей для того, чтобы сделать их орудиями убийства.

Толстой о правителе-шовинисте (из статьи «Не убий»):
Что должно сделаться в голове такого… ограниченного, малообразованного, тщеславного человека, когда нет той глупости и гадости, которая бы не встречена была восторженным «ура»… Он скажет, что солдаты должны убивать по его воле ― кричат ура! Он скажет, что Евангелие надо вводить железным кулаком ― ура!

Он предлагает глупый и лживый проект всеобщего мира и в то же время делает распоряжения об увеличении войск… Без всякой надобности, бессмысленно и безжалостно он оскорбляет и мучает целый народ (тогда Толстой писал о «финляндцах»). Устраивает ужасную по своей несправедливости, жестокости и несообразности с проектом мира бойню, и все восхваляют его в одно и то же время и за победы, и за продолжение мирной политики.
Что должно делаться в головах и сердцах этих людей?

Статья не есть прямая иллюстрация заповеди «не убий», она, по сути, о таком устройстве общества, в котором народ, толпа вследствие одурения патриотическим и ложно-религиозным воспитанием позволяет себя загипнотизировать и так связать друг друга между собой в подчинении, что начинает одобрять все преступные деяния своей страны, захватнические войны и убийства. А потому вина в угнетениях других народов и в убийствах лежит и на народе, поставившем и поддерживающем правителя и его политику.

Толстой был идеалистом, предлагая единственный и простой путь прекращения войны. Люди должны понять вещи, как они есть, и назвать их настоящими именами. Войско есть орудие убийства. Одобрение войны (у Толстого по смыслу ― развязанной войны, начатой против другого народа) есть соучастие в убийстве.
Как все гуманисты-идеалисты, он уповал на здравый смысл, которого его народ, увы, лишился.
Но кто-то же должен говорить об этом публично.
Чтецу — благодарность за выбор и исполнение.

А что ж тут угадывать. Вышеупомянутый автор предисловия специализировался по французской литературе. Но трафарет советские литературоведы успешно использовали и в отношении других стран. Кроме своей.

Как всегда, берясь за темы в моральном и этическом плане весьма откровенные, Моэм умел обойтись без морализаторства. Это прекрасно.
Новым названием «Дождь» (изначально рассказ назывался «Мисс Томпсон») Моэм не просто перенаправил ракурс. Дождь перестал быть декорацией и фоном, он стал участником, двойником мистера Дэвидсона.
Весь рассказ этот тяжелый, прямой дождь лил с жестокой, затаенной яростью и злобой, лил безжалостно, враждебно, беспощадно и страшно, приводил в исступление, барабанил по крыше с упорной настойчивостью, сводя с ума. В коротких промежутках, когда он стихал, не было свежести, а только тяжелые, удушливые испарения.
Так же проповедовал и Дэвидсон, в нем было что-то грозное и смутно тревожное. Когда он фанатично молился, по его щекам струились слезы, а снаружи все лил и лил дождь, не ослабевая, с такой же исступленностью и яростью. Подобно неистощимым потокам с небес Дэвидсон обрушивал на людей свою веру, почти отождествляя себя с Богом, неумолимый и враждебный всему человеческому.
А вот в финале рассказа о дожде ни слова, нет даже упоминания о том, что он стих, автор как будто забыл о нем. И понятно почему.
Спасибо за хорошее прочтение.

Смело можно пропускать первые два часа с предисловием, написанным товарищем Пузиковым, членом ВКП(б), и щедро приправленным социологией и идеологией. И вряд ли автор предисловия, говоря об одной из стран, в которой выборы превращены в комедию, задушены свободы, но зато столь сильны экспансионные намерения, проецировал это на прошлое, настоящее и уж тем более будущее своей собственной страны.
Исполнено прекрасно.

Какие славные истории-зарисовки, карикатурные, но не злые, с мягкой иронией. В живописных окрестностях уютной мельницы, где воздух пропитан благоуханием трав и солнцем, писатель Доде находил покой и умиротворенность.
Жил и наблюдал там за всеми, за милыми, смешными, старомодными старичками с розовыми щечками в морщинках, за веселым монахом-выпивохой и другими обитателями тех мест.
Много доброго в этих историях, и даже в грустных столько веры в то, что дурное непременно, как об этом говорится в рассказе про отца Гоше, испарится и сгинет, «как роса на солнце».