Был Человек, стал — заурядный и безликий Иван Иваныч, мириады раз надеванный и затрепанный. Глядел в окошко, любовался изумрудными огнями квадрата Пегаса, думал — вот как звезды смотрят сейчас на нас, когда-то и мы на них глянем и помечтаем о чем-то большем, чем двуспальная кровать в новом доме. Ан нет, задернута занавеска, опущена шторка, и спрятался от глаз мир, сузился до понятного и простого, до пустого и ненужного.
Въезжает в свой новенький собственный домик Иван Иваныч — а там, на небесах, ангел его хранитель свидетельствует смерть души, ему врученной.
Удивительный писатель, смело экспериментирующий, полета вольного, не соцреалистического, а потому и в советскую литературу не вписавшийся, что и хорошо.
Прекрасный рассказ, спасибо исполнителю.

Собрал писатель Чехов в одном вагоне население страны необъятной, да такое пестрое и разномастное, что чуть не всех сословий представителей. И вышла у него картинка всеохватная, да только уж очень неприглядная. Тут тебе и поборы, и взятки, и воровство, и — как же без него, без одного из ценнейших общественных достояний! — хамство со всевозможными оскорблениями. И не то, чтобы хамство это как исключительное явление преподносилось, вовсе и нет, дело очень даже привычное, будничное, в порядке вещей, так сказать, — с «паскудами», «мордами» и «убожествами». И стоит в вагоне тесном «сивушный запах» — одним словом, как пишет Чехов, «пахнет русским духом».
Только вот беда, поезд-то с населением этим ехать не может, локомотив износился, прямо как тряпка, чертыхайся не чертыхайся, а на ладан дышит. А и пусть себе, народу-то что с того, народ терпеливый, народ «под скамьями богатырским сном спит».
Рассказ смешной, довольно злой, так зато и честный. Исполнение превосходно.

Какие бурные модуляции и смены тональностей в настроении и чувствах, как переживал, как старался, а в итоге — драма души обернулась опереточным фарсом. Мучился, терзался, и тут — как подфартило-то! — взял да и обнулил свою совесть. А бывает, что и не мучась кто ее обнуляет, совесть эту.
Браво исполнителю!

Совершенно верно, здесь нет никакого правдоподобия и тем более того, что называют выдуманным термином «реализм». Это почти сказка, со своими королем и королевою.

Так непринужденно, легкими штрихами прочерчен путь от неосознанного, безотчетного и предсказуемого — к постигнутому и осмысленному. Простая схема и сложный путь. От декоративной, мультяшной, почти бесчувственной «любви» к чему-то куда более глубокому и значительному.

Превосходный рассказ, необыкновенно хорош как образ самой жены, так и ее аллегорическое воплощение. Пассивно-агрессивная модель, безропотная страдалица с унылой, обреченной, застывшей маской вместо лица, этакая безвинная благородная жертва.
Изо дня в день, из года в год — утомительные и никому не нужные дела, сопровождаемые бесконечными вздохами.
Многолетние молчаливые упреки, вечное недовольство и неодобрение, отравляющие совместное существование и провоцирующие бесконечное чувство вины у другого.
Головешка, от которой только удушливый запах, но никакого тепла.
Яблоко с темной сердцевиной, словно тронутой гнилью, с мягкой, вязкой, рыхлой, как вата, мякотью.
Две чужие друг другу жизни под одной крышей, без всяких точек соприкосновения, кроме привычки.
И финал — почти столь же абсурдный, сколь и убедительный — разрушительная сила, достигшая крайней степени.

Далеко не всегда, как сказано в рассказе, «beatus possessor» — счастлив обладающий. Однако будем надеяться, что профессор Вольмют, предпочтя уютному вечеру у камина, отличному кофе с аппетитными тартинками с тильзитским сыром, любимым книгам и гравюрам — неизвестность неких «смежных миров», где-то там теперь доволен и счастлив.
Хороший рассказ, исполнен замечательно.

Безумное или близкое к нему состояние главного героя (как и в новелле «Орля») — предвестник того, что немногим позднее произойдет с самим писателем. Однако надпись на его собственной могиле не пришлось выправлять подобно тому, как это делают персонажи этой истории. Эпитафия, заранее придуманная Мопассаном для самого себя, была предельно честной: «Я жаждал всего и ни от чего не получал удовольствия».
Спасибо за очень хорошее исполнение.

Очень символично это неживое создание с голубыми глазами и льняными локонами, Пашкин двойник, являющий собой мечту о чистой и красивой жизни у этой, в сущности, совсем еще девочки, слишком рано повзрослевшей, брошенной в грязный мир и покинутой всеми.
Исполнение просто превосходно, музыкальное оформление аутентично, а вот первая песня, открывающая рассказ, звучит здесь горько иронично.
«Родина слышит, родина знает… с дружеской лаской, нежной любовью алыми звездами башен московских, башен кремлевских смотрит она за тобою». Кстати, строки этой песни уже в те времена, когда она впервые зазвучала (50-е гг.), по свидетельству самого Шостаковича, воспринимались с понятным подтекстом — «родина слышит, родина знает, родина смотрит за тобою». Большой брат следит за тобою, ага. Зато плевать было родине на таких, как Пашка, как и на детей «врагов народа», среди которых оказался и сам писатель, родившийся в 37-м и отправленный после ареста родителей в спецприемник НКВД.

Какая славная парочка — бледный затюканный продавец из скобяной лавки, совершенно «никакой», не способный и двух слов связать, и работница телефонной компании, приставленная к автомату для выписывания счетов, с прелестными глазками, однако в которых ни проблеска, ни любопытства, ни надежды, этакий «ходячий холодильник».
Живут они так каждый под своим стеклянным колпаком, всем и самим себе чужие, и — о чудо — колпак разбивается вдребезги — свобода, раскованность, фейерверк эмоций!
Вот только не так все просто в этом рассказе с постмодернистским фокусом. И главный герой здесь не эти двое, а «готовый текст», то есть литература, и это она каждый раз ставит пьесу, приглашая их на роль участников.
Да и то хорошо. Как говорил сам Воннегут: «Людям нужно хорошее вранье. Плохого и так слишком много».

Как по-новому заиграл рассказ в этом исполнении, легкая ироничная манера и здесь оказалась более чем кстати. Всерьез «душечку» никак не воспримешь, конечно, пустышка, без царя в голове, уже в первом ее представлении автором читателю выглядит комично — «барышня тихая, добродушная, жалостливая и… очень здоровая», сама себя сравнивает с курицей, которая испытывает беспокойство, когда в курятнике нет петуха. Однако тот случай, когда доброта (или лучше — хлопотливая заботливость) в сочетании с отсутствием ума и чего бы то ни было личного (и то, и другое здесь достаточно безобидно) вполне может иметь спрос.

Прекрасный рассказ. Не только потому, что он о человечности и сострадании к чужому несчастью, это слишком очевидно. Большая удача Куприна в том, что ему удалось не переступить грань и не сделать эту историю слишком жалостливо-сентиментальной. Скупые «урлы, урлы» и «тэки, тэки» заменили другие, лишние слова, и вот это вот в конце — «заплакал, как маленький мальчик, ревел очень долго и громко», это очень сильно, настоящее очищение, катарсис.
Исполнителю благодарность, замечательно.

Для тех, кто поспешно и по собственному усмотрению присваивает писателю ярлык «русский».
Для писателя Короленко этот вопрос стал личной драмой.
Короленко родился в Житомире и жил в Полтаве, владел украинским и польским (мать была полька). После выхода «Истории моего современника» его справедливо обвинили в отречении от национальности. В этой мемуарной книге, в частности, есть воспоминание об одном из учителей, который носил национальную одежду и разговаривал на украинском языке, чего Короленко очень стыдился, что неудивительно — русификаторское давление было сильным и обрусительство шло полным ходом (впрочем, этих своих детских чувств Короленко, уже будучи взрослым, стыдился не меньше). И это притом, что об украинском языке Короленко говорил всегда с нежностью ― «этот мягкий, выразительный, сильный, богатый язык» ― однако на нем не писал.
Ответ Короленко на обвинение в отречении от национальности был обескураживающе простодушным. Оказывается, три национальности в нем парализовали друг друга и в результате не осталось никакой.
В итоге Короленко так и не стал русским писателем. География большинства его рассказов и повестей ― Украина. Герои ― странные пародии, с затейливой эклектичностью совместившие в себе национальные черты (разумеется, китчевые: шаровары из коломянки, свитки, сапоги с высоким голенищем, усы чуть не до пояса, косматые вихры). В конечном счете получался шарж или, как в рассказе «Без языка», еще гротескнее ― шарж на шарж ― когда американец художник-любитель создает зарисовку под названием «Дикарь у фонтана», утрируя и без того карикатурный портрет украинца в Америке.
Сожаление об этом и о своем отречении пришло значительно позже.
В 1916 году Короленко был шокирован тем, что в Полтаве, на празднестве, устроенном по случаю открытия памятника Котляревскому, запретили говорить на украинском. Короленко пытался отстоять право на национальный язык, его доводы, что Котляревский писал на украинском и был создателем украинского литературного языка, проигнорировали.
Еще несколько лет спустя, уже перед смертью, в известных письмах к Луначарскому, Короленко вынужден был признать все ужасы российской имперской захватнической политики, которую унаследовали большевики и которая следствием имела в том числе вытеснение национальных языков и культур. Но было уже поздно.
Так что о Короленко должно говорить, что он был русскоязычный писатель без национальности, которую отринул в юности и слишком поздно захотел вернуть.

«Спас советскую лингвистику»? Неужели в 1930-м, когда водрузил знамя марризма (про «ученого» Марра желающие могут почитать), провозгласившего язык классовым явлением, отрицавшего национальные языки и признавшего доминирующим неведомый всем язык мирового пролетариата?
Или «спасал лингвистику» на протяжении следующих 20 лет, когда теория Марра накручивала обороты, а несогласные с ней ученые-лингвисты в 1937—1938 гг. были расстреляны?
Или в 1948—1949 гг., когда устроил репрессии в отношении лингвистов во время кампании против «космополитов»?
Или, может, в 1950-м, когда вдруг сделался ученым-языковедом, написал статью «Марксизм и вопросы языкознания» и устроил показательный разоблачительный процесс-спектакль, признав «учение» Марра ошибочным?
Спрашивается, а что вдруг? чем это помешала классовая теория? А тем и помешала, что принцип классовости не позволял одному «правильному» языку стать в приоритетную позицию по отношению к прочим, а именно препятствовал языковой унификации всех наций посредством русского языка, то есть русификации.
«Я не языковед, и, конечно, не могу полностью удовлетворить товарищей». Да обхохочешься, попробовал бы какой товарищ тогда не удовлетвориться.
Кстати, а товарищи в курсе, что их кумир в качестве ученого-лингвиста совершил открытие и установил происхождение литературного русского языка из «курско-орловского диалекта»?

Прекрасная история, изящно преобразовавшая миф о Пигмалионе и Галатее в новой эпохе модернизма и вдохновившая в будущем Сальвадора Дали и его коллег-сюрреалистов. Чудесно в этой истории и то, что реальность оказывается предпочтительнее (и такое бывает) и вытесняет вымысел с явным преимуществом.
Исполнено замечательно.

Бердяев, будучи уже зрелым философом, отказался от гуманистической идеи исторического прогресса. Спустя более 100 лет мы можем наблюдать действенность его теории применительно к стране, в которой он жил и которая его вытурила на «философском пароходе» под угрозой расстрела (тогда еще можно было спастись хотя бы так). Далее цитата.
Это «самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу, как гниль и исчадие дьявола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение… Эта страна… слишком часто бывала угнетательницей, и потому она не может не вызывать к себе вражду и подозрительность… страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности…»

Для начинающей писательницы рассказ замечательный, и сюжетные неясности вполне оправданы неясностью состояния самого рассказчика, нахождением между двумя мирами — настоящим, живым — и ирреальным, похожим на сон или бред. Постичь этот странный мир — совершить болезненный прыжок в черную бездну, чья сгущающаяся пустота разрушительна и неотвратимо грозит гибелью.
Он еще пытается балансировать на краю, стараясь разгадать непостижимое, вечно ускользающее, кажущееся то детски-невинным, то дьявольским, роковым и опасным. И, в сущности, обречен уже до того, как раскрыл тайну, таинственность и скрытность оказалась губительной и довела любовь до одержимости и страдания, смешав наслаждение с болью.
Главный же персонаж, обозначенный в названии, конечно, символичен. Модель, имитирующая жизнь, притворяющаяся жизнью, чье сходство с живым человеком только усиливает ужас и страх смерти, которая присутствует буквально во всем. Поцелуй опустошает так, словно заглядываешь в глаза смерти, комната похожа на склеп, дьявольское — в одежде, взгляде, смехе. Все предвещает катастрофу и полную безысходность.
Однако захватывающе)) и исполнение, как всегда, превосходно.

Вероятно, верящие (точнее все же, верующие) в ненасильственное сопротивление и впрямь обладают каким-то особенным складом натуры и моральной силой, недоступной многим. Искренне (возможно) верят, что сопротивляться необходимо только любовью, а не ненавистью и что лучше терпеть зло, чем причинять его.
Но неужели эти особенные люди и в самом деле убеждены, что терпением можно вызвать чувство морального стыда у противника и произвести изменения в его сердце, а убедив противника в его неправоте, можно даже «завоевать его дружбу и понимание»?
А попробуйте, добрые люди, вот прямо сейчас устыдить тех, кто отправился воевать и убивать, за бабки или за беса лысого, убедить, что они не правы, а потом зачем-то еще с ними подружиться.
А их жертвам расскажите, что их незаслуженные страдания являются искуплением и что у страдания «огромное количество образовательных и преобразовательных возможностей» и что принимать страдания надо без возмездия, потому что в борьбе за справедливость космос на их стороне.
Да ну, в самом деле…
Исполнителю, конечно же, спасибо, и интересно, удается ли все это ему самому в полной мере.

Хороший рассказ, гоголевский такой, с Башмачкиным советского образца. И прочитан замечательно.

— Ну, как, брат Забежкин? — спросил телеграфист.
— Ничего-с, Иван Кириллыч, терплю, — сказал Забежкин.
— Ну, терпи, терпи. Русскому человеку невозможно, чтобы не терпеть. Терпи, брат Забежкин.

Только вряд ли это долготерпеливое национальное «достоинство» надобно выставлять христианской добродетелью. Ничего, кроме безропотной покорности, пассивного принятия и рабского послушания за этим не стоит.

Есть все же в недосказанности определенная привлекательность, у Дафны сюжетная головоломка не всегда имеет прямую разгадку — измученное ли вынужденным ожиданием и бездельем воображение в изнуряющей темноте, утончившей чувства, произвело такие метаморфозы восприятия, или же все можно объяснить только досадной ошибкой врача.
А тут финал преподносит еще и новую загадку.
Одно очевидно — когда судьба подкидывает тебе такую возможность — видеть все ясно, быть может, даже слишком ясно, с удивлением открываешь, какой маскарадный спектакль разыгрывается вокруг.
Впрочем, иногда и вовсе не нужны синие линзы, чтобы увидеть за некоторыми личинами в масках звериные морды шакалов и гиен.