А вы знаете, что сегодня 7 ноября у Буратино, любимого литературного персонажа детворы – день рождения? И не просто день рождения, а юбилей – 90 лет. Именно в этот день в 1935 году в газете «Пионерская правда» была опубликована первая часть сказки Алексея Толстого «Золотой ключик, или приключения Буратино». Так что, по человеческим меркам Буратино – уже седой дедушка.
Все началось с честной попытки Алексея Толстого адаптировать произведение итальянского писателя Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы». В 1935 году Толстой писал Максиму Горькому: «Я работаю над Пиноккио. Сначала я хотел просто перевести содержание сказки на русском языке, но потом отказался от этой идеи, т. к. это слишком скучно. Сейчас я описываю эту же тему, но по-своему».
Толстой приступил к работе весной 1934 года. Работая над пересказом «Пиноккио», он вспомнил собственное детство, свои детские забавы и мечты о необыкновенных приключениях, поэтому его Буратино очень похож на самого Алешу Толстого, каким он был в детстве. Конечно, историю о золотом ключике писатель придумал, но вот характер Буратино очень напоминает его собственный.
Так появилась новая сказка про деревянного человечка. Имя у этого героя осталось итальянским, но по характеру он стал похож на русского Петрушку — веселого и озорного.
«Золотой ключик, или Приключения Буратино» стала одной из самых популярных сказок в Советском Союзе. Она была настолько успешна, что ее переиздавали 182 раза общим тиражом в 14,5 миллионов экземпляров.
Ровно 125 лет назад — 8 ноября 1900 года был издан дебютный роман классика американской литературы Теодора Драйзера «Сестра Керри», который стал началом творческого пути писателя. Свою первую книгу Драйзер создал в 29 лет. В основу романа легла история сестры писателя, Эммы, сбежавшей в Канаду с женатым мужчиной.
«Сестра Керри» была встречена американскими издателями и критиками не только без всякого энтузиазма, но просто враждебно. Редактор журнала «Харпер мэгэзин» прочитав рукопись, сказал, что роман ему нравится, но он сомневается, что кто-либо из издателей рискнет его опубликовать. Издательство «Даблдей» издало книгу небольшим тиражом, но фактически книга оказалась под запретом. Уступая давлению общественного мнения, издатель изъял книгу с прилавков, после того как было продано 456 экземпляров, принесших автору доход в 68,5 долларов.
В 1907 г. Драйзер за свой счет публикует второе издание романа. Оценка романа американской критикой претерпела кардинальные изменения. Уже второе издание романа было встречено значительно благожелательнее, чем первое. Теперь и публика, и критика приняли роман с восторгом. Впоследствии ряд известных американских критиков неоднократно возвращались в своих работах к первому роману Драйзера и давали ему высокую оценку. Сегодня «Сестра Керри» является классикой американской литературы. Этот роман, выдержавший проверку временем, не только веха в писательской карьере Теодора Драйзера, но и одна из точек отсчета в истории литературы США, роман, который фактически открыл американский реализм XX века.
Здравствуйте!
Есть у Куприна рассказ «Корь» 1904 года. Замечательный диалог из этого рассказа. С тех пор прошло 120 лет, две мировые войны, монархия пала, коммунистический режим сменился автократией, но общество ведет все те же разговоры. Ничего не меняется. """ — Горжусь тем, что я русский! — с жаром воскликнул Завалишин. — О, я отлично вижу, что господину студенту мои убеждения кажутся смешными и, так сказать, дикими, но уж что поделаешь! Извините-с. Возьмите таким, каков есть-с. Я, господа, свои мысли и мнения высказываю прямо, потому что я человек прямой, настоящий русопет и привык рубить сплеча. Да, я смело говорю всем в глаза: довольно нам стоять на задних лапах перед Европой. Пусть не мы ее, а она нас боится. Пусть почувствуют, что великому, славному, здоровому русскому народу, а не им, тараканьим мощам, принадлежит решающее властное слово! Слава богу! — Завалишин вдруг размашисто перекрестился на потолок и всхлипнул. — Слава богу, что теперь все больше и больше находится таких людей, которые начинают понимать, что кургузый немецкий пиджак уже трещит на русских могучих плечах; которые не стыдятся своего языка, своей веры и своей родины; которые доверчиво протягивают руки мудрому правительству и говорят: «Веди нас!..»
— Поль, ты волнуешься, — лениво заметила Анна Георгиевна.
— Я ничего не волнуюсь, — сердито огрызнулся Завалишин. — Я высказываю только то, что должен думать и чувствовать каждый честный русский подданный. Может быть, кто-нибудь со мной не согласен? Что ж, пускай мне возразит. Я готов с удовольствием выслушать противное мнение. Вот, например, господину Воздвиженскому кажется смешным…
Студент не поднял опущенных глаз, но побледнел, и ноздри у него вздрогнули и расширились.
— Моя фамилия — Воскресенский, — сказал он тихо.
— Виноват, я именно так и хотел сказать: Вознесенский. Виноват. Так вот, я вас и прошу: чем строить разные кривые улыбки, вы лучше разбейте меня в моих пунктах, докажите мне, что я заблуждаюсь, что я не прав. Я говорю только одно: мы плюем сами себе в кашу. Мы продаем нашу святую, великую, обожаемую родину всякой иностранной шушере. Кто орудует с нашей нефтью? Жиды, армяшки, американцы. У кого в руках уголь? руда? пароходы? электричество? У жидов, у бельгийцев, у немцев. Кому принадлежат сахарные заводы? Жидам, немцам и полякам. И главное, везде жид, жид, жид!.. Кто у нас доктор? Шмуль. Кто аптекарь? банкир? адвокат? Шмуль. Ах, да черт бы вас побрал! Вся русская литература танцует маюфес и не вылезает из миквы. Что ты делаешь на меня страшные глаза, Анечка? Ты не знаешь, что такое миква? Я тебе потом объясню. Да. Недаром кто-то сострил, что каждый жид — прирожденный русский литератор. Ах, помилуйте, евреи! израэлиты! сионисты! угнетенная невинность! священное племя! Я говорю одно, — Завалишин свирепо и звонко ударил вытянутым пальцем о ребро стола. — Я говорю только одно: у нас, куда ни обернешься, сейчас на тебя так мордой и прет какая-нибудь благородная оскорбленная нация. «Свободу! язык! народные права!» А мы-то перед ними расстилаемся. «О, бедная культурная Финляндия! О, несчастная, порабощенная Польша! Ах, великий, истерзанный еврейский народ… Бейте нас, голубчики, презирайте нас, топчите нас ногами, садитесь к нам на спины, поезжайте». Н-но нет! — грозно закричал Завалишин, внезапно багровея и выкатывая глаза. — Нет! — повторил он, ударив себя изо всей силы кулаком в грудь. — Этому безобразию подходит конец. Русский народ еще покамест только чешется спросонья, но завтра, господи благослови, завтра он проснется. И тогда он стряхнет с себя блудливых радикальствующих интеллигентов, как собака блох, и так сожмет в своей мощной длани все эти угнетенные невинности, всех этих жидишек, хохлишек и полячишек, что из них только сок брызнет во все стороны. А Европе он просто-напросто скажет: тубо, старая…
— Браво, браво, браво! — голосом, точно из граммофона, подхватил доктор.
Гимназисты, сначала испуганные криком, громко захохотали при последнем слове, а Анна Георгиевна сказала, делая страдальческое лицо:
— Поль, зачем ты так при детях! Завалишин одним духом проглотил стакан вина и торопливо налил второй.
— Пардон. Сорвалось. Но я говорю только одно: я сейчас высказал все свои убеждения. По крайней мере — честно и откровенно. Пусть теперь они, то есть, я хочу сказать, господин студент, пусть они опровергнут меня, разубедят. Я слушаю. Это все-таки будет честнее, чем отделываться разными кривыми улыбочками. Воскресенский медленно пожал плечами.
— Я не улыбаюсь вовсе.
— Ага! Не даете себе труда возражать? Кон-нечно! Это сам-мое лучшее. Стоите выше всяких споров и доказательств?
— Нет… совсем не выше… А просто нам с вами невозможно столковаться. Зачем же понапрасну сердиться и портить кровь?
— Та-ак! Пон-ним-маю! Не удостоиваете, значит? — Завалишин пьянел и говорил преувеличенно громко. — А жаль, очень жаль, милый вьюноша. Лестно было бы усладиться млеком вашей мудрости.
В эту секунду Воскресенский впервые поднял глаза на Завалишина и вдруг почувствовал прилив острой ненависти к его круглым, светлым, выпученным глазам, к его мясистому, красному и точно рваному у ноздрей носу, к покатому назад, белому, лысому лбу и фатоватой бороде. И неожиданно для самого себя он заговорил слабым, точно чужим голосом:
— Вам непременно хочется вызвать меня на спор? Но уверяю вас, это бесполезно. Все, что вы изволили сейчас с таким жаром высказывать, я слышал и читал сотни раз. Вражда ко всему европейскому, свирепое презрение к инородцам, восторг перед мощью русского кулака и так далее и так далее… Все это говорится, пишется и проповедуется на каждом шагу. Но при чем здесь народ, Павел Аркадьевич, этого я не понимаю. Не могу понять. Народ — то есть не ваш лакей, и не ваш дворник, и не мастеровой, а тот народ, что составляет всю Россию, — темный мужик, троглодит, пещерный человек! Зачем вы его-то пристегнули к вашим национальным мечтам? Он безмолвствует, ибо благоденствует, и вы его лучше не трогайте, оставьте в покое. Не нам с вами разгадать его молчание…
— Позвольте-с, я не хуже вас знаю народ…
— Нет, уж теперь вы позвольте мне, — дерзко перебил его студент. — Вы давеча изволили упрекнуть меня в том, что я будто бы смеюсь над вашими разглагольствованиями… Так я вам скажу уж теперь, что смешного в них мало, так же как и страшного. Ваш идеальный всероссийский кулак, жмущий сок из народишек, никому не опасен, а просто-напросто омерзителен, как и всякий символ насилия. Вы — не болезнь, не язва, вы — просто неизбежная, надоедливая сыпь, вроде кори. Но ваша игра в широкую русскую натуру, все эти ваши птицы-сирины, ваша поддевка, ваши патриотические слезы — да, это действительно смешно.
— Так. Прекрасно. Продолжайте, молодой человек, в том же духе, — произнес Завалишин, язвительно кривя губы. — Чудесные полемические приемы, доктор, не правда ли?
Воскресенский и сам чувствовал в душе, что он говорит неясно, грубо и сбивчиво. Но он уже не мог остановиться. В голове у него было странное ощущение пустоты и холода, но зато ноги и руки стали тяжелыми и вялыми, а сердце упало куда-то глубоко вниз и там трепетало и рвалось от частых ударов.
— Э, что там приемы. К черту! — крикнул студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. — Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно глядеть, Павел Аркадьевич, на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете:
Раз Ванюша, крадучись,
Дуню увидал
И, схвативши ее ручку,
Нежно целовал.
Что-то мучительно фальшивое, наглое, позорное! Так и у вас. «Русские щи; русская каша — мать наша». А вы видели эти щи когда-нибудь? Пробовали? Сегодня с таком, а завтра с нетом? Вы ели ихний хлеб? Вы видали ихних ребят с распученными животами и с ногами колесом? А у вас повар шестьдесят рублей в месяц получает, и лакей во фраке, и паровая стерлядка. Так и во всем вы. Русское терпение! Русская железная стойкость! Да ведь какими ужасами рабства, каким кровавым путем куплено это терпение! Смешно даже! Русское несокрушимое здоровье, — ах, раззудись плечо! — русская богатырская сила! — у этого-то изможденного работой и голодом, опившегося, надорванного человека?.. И в довершение всего этого неистовый вопль: долой сюртуки и фраки! Вернемся к доброй, славной, просторной и живописной русской одежде! И вот вы, на смех своей прислуге, наряжаетесь, точно на святки, в поддевку, по семи рублей за аршин, на муаровой подкладке. Эх, весь ваш национализм на муаровой подкладке. Господи, а когда вы заведете речь о русской песне — вот чепуха какая! Тут у вас и море слышится, и степь видится, и лес шумит, и какая-то беспредельная удаль… И все ведь это неправда: ничего вы здесь не слышите и не чувствуете, кроме болезненного стона или пьяной икотки. И никакой широкой степи вы не видите, потому что ее и нет вовсе, а есть только потное, искаженное мукой лицо, вздувшиеся жилы, кровавые глаза, раскрытый, окровавленный рот…
— Вам, духовенству, виднее с колокольни, — презрительно фыркнул Завалишин, но студент только отмахнулся рукой и продолжал:
Все умрут, а я грейпфрут :D
Намудрили, наворотили и замешали :D
Но вместе с тем получилось очень интересно (может только излишне близко переплели сюжет расследования с личной жизнью гг — вроде, в подобных случаях, дела передают другим людям , но это уже придирки.
Качество озвучки тоже великолепное!
Благодарю за скрашенные трудовые будни :)
Так, ну хорошо, а дальше?.. Один час… А продолжкние через год? Автор очень хорошо нагнетает интригу, но зачем выкладывать такими маленькими кусками? Я даже не успел оценить авторские способности, понять стоит ли читать другие книги автора. Всё зависит от близкого раскрытия интриги.И, если не близкого, а будет крутить мозги долго, лучше забросить под диавн!
Хотел послушать в исполнении Ирины, люблю женское исполнение, но " закрыто и т. д."
1. Обращался уже к администрации. Закрыто — уберите на фиг! Сотни пустых страниц! Очень неприятно. Почему я должен тратить время на поиски книги и натыкаться на такие отказы? Что за глупость? Я пришёл в библиотеку, долго искал книгу, а когда нашёл и открыл, то оказалось, что в руках только обложка с названием. Остальное то ли мыши съели, то ли наркоши на косяки скурили. Кстати, не пользуюсь платными сайтами типа Литрес именно из опасения быть обманутым. Деньги заплатишь, а вместо книги: " Да пошёл ты… к правообладателю!"
2. Послушаю в исполнении Герасимова с удовольствием. Не понимаю, почему здесь нередко высказывают к нему претензии. На мой взгляд он — один из лучших чтецов. Дикция хорошая, язык грамотный.
Манера исполнения такая мягкая, домашняя, дружественная. Вроде, как мы вдвоём и он мне читает. У камина, с горячим глинвейном…
Не плохо. Оставило приятное послевкусие, если прослушаете под настроение, то может заставит задуматься. Без чернухи. Есть, конечно, курьезы… Русские Адамы и Евы...))). Два кита российской беллетристики последних 20 лет, это Попа-денцы всех мастей и Выживальщики в апокалипсисах различной этиологии. Тут та же тема, но лайтово и с оригинальной задумкой. Много дискуссионных моментов. но повторю- понравилось. Как то все по доброму… Поэтому даже не хочется занудствовать.
Спасибо, понравилось. Хоть и вновь, странная деревня, странная бабка и какая-то нечисть, но тем не менее получилось в итоге лучше, чем ждал.
Абадон не плохо читает, хоть и излишне театрально, на мой вкус. Но вот всё больше и больше стал злоупотреблять звуковыми эффектами. Их и раньше было многовато, а теперь вовсе безконечная звуковая дорожка к месту и нет.
Это его фишка, как и музыкальное сопровождение у МДС, и отказываться он от нее не станет, но было бы здорово -в меру :)
Фильм по мотивам этого произведения сделали очень хорошо. Редко сейчас фильмы не проигрывают книгам. Обычно перевирают сильно и искажают, что не скажешь о фильме 13-Й ВОИН.
Все началось с честной попытки Алексея Толстого адаптировать произведение итальянского писателя Карло Коллоди «Приключения Пиноккио. История деревянной куклы». В 1935 году Толстой писал Максиму Горькому: «Я работаю над Пиноккио. Сначала я хотел просто перевести содержание сказки на русском языке, но потом отказался от этой идеи, т. к. это слишком скучно. Сейчас я описываю эту же тему, но по-своему».
Толстой приступил к работе весной 1934 года. Работая над пересказом «Пиноккио», он вспомнил собственное детство, свои детские забавы и мечты о необыкновенных приключениях, поэтому его Буратино очень похож на самого Алешу Толстого, каким он был в детстве. Конечно, историю о золотом ключике писатель придумал, но вот характер Буратино очень напоминает его собственный.
Так появилась новая сказка про деревянного человечка. Имя у этого героя осталось итальянским, но по характеру он стал похож на русского Петрушку — веселого и озорного.
«Золотой ключик, или Приключения Буратино» стала одной из самых популярных сказок в Советском Союзе. Она была настолько успешна, что ее переиздавали 182 раза общим тиражом в 14,5 миллионов экземпляров.
«Сестра Керри» была встречена американскими издателями и критиками не только без всякого энтузиазма, но просто враждебно. Редактор журнала «Харпер мэгэзин» прочитав рукопись, сказал, что роман ему нравится, но он сомневается, что кто-либо из издателей рискнет его опубликовать. Издательство «Даблдей» издало книгу небольшим тиражом, но фактически книга оказалась под запретом. Уступая давлению общественного мнения, издатель изъял книгу с прилавков, после того как было продано 456 экземпляров, принесших автору доход в 68,5 долларов.
В 1907 г. Драйзер за свой счет публикует второе издание романа. Оценка романа американской критикой претерпела кардинальные изменения. Уже второе издание романа было встречено значительно благожелательнее, чем первое. Теперь и публика, и критика приняли роман с восторгом. Впоследствии ряд известных американских критиков неоднократно возвращались в своих работах к первому роману Драйзера и давали ему высокую оценку. Сегодня «Сестра Керри» является классикой американской литературы. Этот роман, выдержавший проверку временем, не только веха в писательской карьере Теодора Драйзера, но и одна из точек отсчета в истории литературы США, роман, который фактически открыл американский реализм XX века.
Интересно, хотя и без идеологической составляющей.
Есть у Куприна рассказ «Корь» 1904 года. Замечательный диалог из этого рассказа. С тех пор прошло 120 лет, две мировые войны, монархия пала, коммунистический режим сменился автократией, но общество ведет все те же разговоры. Ничего не меняется. """ — Горжусь тем, что я русский! — с жаром воскликнул Завалишин. — О, я отлично вижу, что господину студенту мои убеждения кажутся смешными и, так сказать, дикими, но уж что поделаешь! Извините-с. Возьмите таким, каков есть-с. Я, господа, свои мысли и мнения высказываю прямо, потому что я человек прямой, настоящий русопет и привык рубить сплеча. Да, я смело говорю всем в глаза: довольно нам стоять на задних лапах перед Европой. Пусть не мы ее, а она нас боится. Пусть почувствуют, что великому, славному, здоровому русскому народу, а не им, тараканьим мощам, принадлежит решающее властное слово! Слава богу! — Завалишин вдруг размашисто перекрестился на потолок и всхлипнул. — Слава богу, что теперь все больше и больше находится таких людей, которые начинают понимать, что кургузый немецкий пиджак уже трещит на русских могучих плечах; которые не стыдятся своего языка, своей веры и своей родины; которые доверчиво протягивают руки мудрому правительству и говорят: «Веди нас!..»
— Поль, ты волнуешься, — лениво заметила Анна Георгиевна.
— Я ничего не волнуюсь, — сердито огрызнулся Завалишин. — Я высказываю только то, что должен думать и чувствовать каждый честный русский подданный. Может быть, кто-нибудь со мной не согласен? Что ж, пускай мне возразит. Я готов с удовольствием выслушать противное мнение. Вот, например, господину Воздвиженскому кажется смешным…
Студент не поднял опущенных глаз, но побледнел, и ноздри у него вздрогнули и расширились.
— Моя фамилия — Воскресенский, — сказал он тихо.
— Виноват, я именно так и хотел сказать: Вознесенский. Виноват. Так вот, я вас и прошу: чем строить разные кривые улыбки, вы лучше разбейте меня в моих пунктах, докажите мне, что я заблуждаюсь, что я не прав. Я говорю только одно: мы плюем сами себе в кашу. Мы продаем нашу святую, великую, обожаемую родину всякой иностранной шушере. Кто орудует с нашей нефтью? Жиды, армяшки, американцы. У кого в руках уголь? руда? пароходы? электричество? У жидов, у бельгийцев, у немцев. Кому принадлежат сахарные заводы? Жидам, немцам и полякам. И главное, везде жид, жид, жид!.. Кто у нас доктор? Шмуль. Кто аптекарь? банкир? адвокат? Шмуль. Ах, да черт бы вас побрал! Вся русская литература танцует маюфес и не вылезает из миквы. Что ты делаешь на меня страшные глаза, Анечка? Ты не знаешь, что такое миква? Я тебе потом объясню. Да. Недаром кто-то сострил, что каждый жид — прирожденный русский литератор. Ах, помилуйте, евреи! израэлиты! сионисты! угнетенная невинность! священное племя! Я говорю одно, — Завалишин свирепо и звонко ударил вытянутым пальцем о ребро стола. — Я говорю только одно: у нас, куда ни обернешься, сейчас на тебя так мордой и прет какая-нибудь благородная оскорбленная нация. «Свободу! язык! народные права!» А мы-то перед ними расстилаемся. «О, бедная культурная Финляндия! О, несчастная, порабощенная Польша! Ах, великий, истерзанный еврейский народ… Бейте нас, голубчики, презирайте нас, топчите нас ногами, садитесь к нам на спины, поезжайте». Н-но нет! — грозно закричал Завалишин, внезапно багровея и выкатывая глаза. — Нет! — повторил он, ударив себя изо всей силы кулаком в грудь. — Этому безобразию подходит конец. Русский народ еще покамест только чешется спросонья, но завтра, господи благослови, завтра он проснется. И тогда он стряхнет с себя блудливых радикальствующих интеллигентов, как собака блох, и так сожмет в своей мощной длани все эти угнетенные невинности, всех этих жидишек, хохлишек и полячишек, что из них только сок брызнет во все стороны. А Европе он просто-напросто скажет: тубо, старая…
— Браво, браво, браво! — голосом, точно из граммофона, подхватил доктор.
Гимназисты, сначала испуганные криком, громко захохотали при последнем слове, а Анна Георгиевна сказала, делая страдальческое лицо:
— Поль, зачем ты так при детях! Завалишин одним духом проглотил стакан вина и торопливо налил второй.
— Пардон. Сорвалось. Но я говорю только одно: я сейчас высказал все свои убеждения. По крайней мере — честно и откровенно. Пусть теперь они, то есть, я хочу сказать, господин студент, пусть они опровергнут меня, разубедят. Я слушаю. Это все-таки будет честнее, чем отделываться разными кривыми улыбочками. Воскресенский медленно пожал плечами.
— Я не улыбаюсь вовсе.
— Ага! Не даете себе труда возражать? Кон-нечно! Это сам-мое лучшее. Стоите выше всяких споров и доказательств?
— Нет… совсем не выше… А просто нам с вами невозможно столковаться. Зачем же понапрасну сердиться и портить кровь?
— Та-ак! Пон-ним-маю! Не удостоиваете, значит? — Завалишин пьянел и говорил преувеличенно громко. — А жаль, очень жаль, милый вьюноша. Лестно было бы усладиться млеком вашей мудрости.
В эту секунду Воскресенский впервые поднял глаза на Завалишина и вдруг почувствовал прилив острой ненависти к его круглым, светлым, выпученным глазам, к его мясистому, красному и точно рваному у ноздрей носу, к покатому назад, белому, лысому лбу и фатоватой бороде. И неожиданно для самого себя он заговорил слабым, точно чужим голосом:
— Вам непременно хочется вызвать меня на спор? Но уверяю вас, это бесполезно. Все, что вы изволили сейчас с таким жаром высказывать, я слышал и читал сотни раз. Вражда ко всему европейскому, свирепое презрение к инородцам, восторг перед мощью русского кулака и так далее и так далее… Все это говорится, пишется и проповедуется на каждом шагу. Но при чем здесь народ, Павел Аркадьевич, этого я не понимаю. Не могу понять. Народ — то есть не ваш лакей, и не ваш дворник, и не мастеровой, а тот народ, что составляет всю Россию, — темный мужик, троглодит, пещерный человек! Зачем вы его-то пристегнули к вашим национальным мечтам? Он безмолвствует, ибо благоденствует, и вы его лучше не трогайте, оставьте в покое. Не нам с вами разгадать его молчание…
— Позвольте-с, я не хуже вас знаю народ…
— Нет, уж теперь вы позвольте мне, — дерзко перебил его студент. — Вы давеча изволили упрекнуть меня в том, что я будто бы смеюсь над вашими разглагольствованиями… Так я вам скажу уж теперь, что смешного в них мало, так же как и страшного. Ваш идеальный всероссийский кулак, жмущий сок из народишек, никому не опасен, а просто-напросто омерзителен, как и всякий символ насилия. Вы — не болезнь, не язва, вы — просто неизбежная, надоедливая сыпь, вроде кори. Но ваша игра в широкую русскую натуру, все эти ваши птицы-сирины, ваша поддевка, ваши патриотические слезы — да, это действительно смешно.
— Так. Прекрасно. Продолжайте, молодой человек, в том же духе, — произнес Завалишин, язвительно кривя губы. — Чудесные полемические приемы, доктор, не правда ли?
Воскресенский и сам чувствовал в душе, что он говорит неясно, грубо и сбивчиво. Но он уже не мог остановиться. В голове у него было странное ощущение пустоты и холода, но зато ноги и руки стали тяжелыми и вялыми, а сердце упало куда-то глубоко вниз и там трепетало и рвалось от частых ударов.
— Э, что там приемы. К черту! — крикнул студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. — Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно глядеть, Павел Аркадьевич, на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете:
Раз Ванюша, крадучись,
Дуню увидал
И, схвативши ее ручку,
Нежно целовал.
Что-то мучительно фальшивое, наглое, позорное! Так и у вас. «Русские щи; русская каша — мать наша». А вы видели эти щи когда-нибудь? Пробовали? Сегодня с таком, а завтра с нетом? Вы ели ихний хлеб? Вы видали ихних ребят с распученными животами и с ногами колесом? А у вас повар шестьдесят рублей в месяц получает, и лакей во фраке, и паровая стерлядка. Так и во всем вы. Русское терпение! Русская железная стойкость! Да ведь какими ужасами рабства, каким кровавым путем куплено это терпение! Смешно даже! Русское несокрушимое здоровье, — ах, раззудись плечо! — русская богатырская сила! — у этого-то изможденного работой и голодом, опившегося, надорванного человека?.. И в довершение всего этого неистовый вопль: долой сюртуки и фраки! Вернемся к доброй, славной, просторной и живописной русской одежде! И вот вы, на смех своей прислуге, наряжаетесь, точно на святки, в поддевку, по семи рублей за аршин, на муаровой подкладке. Эх, весь ваш национализм на муаровой подкладке. Господи, а когда вы заведете речь о русской песне — вот чепуха какая! Тут у вас и море слышится, и степь видится, и лес шумит, и какая-то беспредельная удаль… И все ведь это неправда: ничего вы здесь не слышите и не чувствуете, кроме болезненного стона или пьяной икотки. И никакой широкой степи вы не видите, потому что ее и нет вовсе, а есть только потное, искаженное мукой лицо, вздувшиеся жилы, кровавые глаза, раскрытый, окровавленный рот…
— Вам, духовенству, виднее с колокольни, — презрительно фыркнул Завалишин, но студент только отмахнулся рукой и продолжал:
Намудрили, наворотили и замешали :D
Но вместе с тем получилось очень интересно (может только
Качество озвучки тоже великолепное!
Благодарю за скрашенные трудовые будни :)
1. Обращался уже к администрации. Закрыто — уберите на фиг! Сотни пустых страниц! Очень неприятно. Почему я должен тратить время на поиски книги и натыкаться на такие отказы? Что за глупость? Я пришёл в библиотеку, долго искал книгу, а когда нашёл и открыл, то оказалось, что в руках только обложка с названием. Остальное то ли мыши съели, то ли наркоши на косяки скурили. Кстати, не пользуюсь платными сайтами типа Литрес именно из опасения быть обманутым. Деньги заплатишь, а вместо книги: " Да пошёл ты… к правообладателю!"
2. Послушаю в исполнении Герасимова с удовольствием. Не понимаю, почему здесь нередко высказывают к нему претензии. На мой взгляд он — один из лучших чтецов. Дикция хорошая, язык грамотный.
Манера исполнения такая мягкая, домашняя, дружественная. Вроде, как мы вдвоём и он мне читает. У камина, с горячим глинвейном…
Абадон не плохо читает, хоть и излишне театрально, на мой вкус. Но вот всё больше и больше стал злоупотреблять звуковыми эффектами. Их и раньше было многовато, а теперь вовсе безконечная звуковая дорожка к месту и нет.
Это его фишка, как и музыкальное сопровождение у МДС, и отказываться он от нее не станет, но было бы здорово -в меру :)
Правда, сборник замечательнейший, нежно люблю его еще со школы. Пожалуй, он мне тогда понравился куда больше чем вся поэзия Пушкина, настойчиво вдалбливаемая учительницей, зацепили меня тогда «Повести Белкина» своим фатализмом и красивыми развязками. А вот чтец мне не пошел, хотя хороший чтец. Любимов правильно и с выражением читает, но меня он усыплял каждую вторую минуту.
Переслушал все рассказы Белкина в других файлах на этом же сайте, вот там отличное чтение. Привожу ссылки, вдруг кому понадобиться, чтобы долго не искать:
Выстрел: akniga.org/pushkin-aleksandr-vystrel-audispektakl
Метель: akniga.org/pushkin-aleksandr-metel
Гробовщик (отдельно нет, но вот тут можно выбрать в содержании) akniga.org/pushkin-as-povesti-belkina-i-pikovaya-dama
Станционный смотритель akniga.org/pushkin-aleksandr-stancionnyy-smotritel
Барышня-Крестьянка akniga.org/pushkin-aleksandr-baryshnya-krestyanka