Поиск

Творчество американского писателя итальянского происхождения Пола Гэллико не так широко известно в нашей стране, как произведения его знаменитых современников — Эрнеста Хемингуэя и Уильяма Фолкнера. Однако его перу принадлежит ряд бестселлеров, экранизированных в США и России, мало кто до него мог так глубоко проникнуть в «душу» кошки («Томасина»), а предлагаемый здесь рассказ послужил основой для музыкального шедевра — альбома «The Snow Goose» британской арт-рок группы «Camel». «Снежный гусь» — а точнее, «Снежная гусыня» — это романтическая поэма в прозе об одном из самых драматических эпизодов начала Второй Мировой войны в Европе — битве в Дюнкерке. Прочитано Еленой Хафизовой на пике художественного сопереживания.

Комментарий Айрата для Артура Заводова:<br/>
<br/>
— Артур, а теперь я объясню тебе на пальцах.<br/>
Твоя «Объективная Реальность» — это не закон природы, это оправдание для палача, которому лень думать. Ты предлагаешь выбирать между «утопить в крови сейчас» и «утопить в крови потом». Но разве ты не видишь, что в обоих случаях ты предлагаешь людям только одно — тонуть?<br/>
На пальцах это выглядит так:<br/>
Про «Бесов» и пики: Ты поминаешь Достоевского, но забыл, что «бесы» у него — это как раз те, кто считал, что ради «высшего блага» можно пустить кровь ближнему. Насаживая головы на пики, ИГИЛ и твои воображаемые герои делают одно и то же: они убивают Человека, чтобы накормить Идею. Если твой единственный аргумент — это страх перед пикой, то ты уже проиграл. Ты уже насадил на эту пику свою совесть, лишь бы не было больно.<br/>
Про Украину и Януковича: Твой пример с «утопить в крови Майдан» — это логика лесного пожара. Ты предлагаешь залить огонь бензином и удивляешься, почему всё сгорело. Насилие не останавливает кровь, Артур. Оно её легитимизирует. Оно делает её единственным языком общения. «Утопленный в крови» Майдан 2014-го просто превратил бы страну в гноящуюся рану на десять лет раньше. Ты ищешь «благо» в убийстве своих граждан? Это не мудрость, это расписка в собственном бессилии.<br/>
Про «Розового пони»: Мир без резни — это не иллюзия «мечтателей». Это единственное условие, при котором человечество вообще еще существует. Если бы все жили по твоей методичке «бей первым, а то утопят», мы бы еще в прошлом веке превратили планету в стеклянный шарик.<br/>
Ты называешь мудрость слабостью, а договор — менжеванием. Но посмотри на своего Собирателя: он так боялся показаться слабым, что превратил целую страну в «мини-собирателей», которые ищут врагов в соседях. Итог твоего «реализма» всегда один: пустые полки, страх в глазах и вечная война за рейтинг, который нельзя съесть.<br/>
Так что, Артур, «поцелуй реальности», о котором ты грезишь — это просто отражение твоего собственного страха. Ты так боишься быть убитым, что готов оправдать любое убийство заранее.<br/>
Но знаешь, в чем разница? Мы на этой кухне пьем чай и верим в человека. А ты сидишь в своем окопе из цитат и ждешь, когда придут за твоей головой. И кто из нас в итоге в иллюзиях?<br/>
Просто подумай об этом… если еще осталось чем.<br/>
<br/>
Марат-абзый, прочитав черновик, коротко добавил: <br/>
— Хорошо написал, Айрат. На пальцах — оно понятнее. Только пальцы у Артура, видать, на курок настроены, а не на то, чтобы хлеб преломлять. Ну да ладно, может, хоть прочитает.

Марат-абзый слушал, как Айрат зачитывает этот новый выпад Заводова, и только крепче сжал пальцами край стола. В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, и голос его звучал как обнаженный нерв, — вот она, высшая точка цинизма. «Я не знаю, чего хотят персы… да это и совсем не важно». В этой фразе — вся суть тех, кто оправдывает Собирателей. Ему плевать на живых людей, на их волю, на их боль. Для него народ — это просто мясо, которое обязано «воевать за страну», даже если эта страна превратилась в клетку, которой правят, как говорит Анна, мракобесы.<br/>
Айрат встал и подошел к окну, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть там те самые авианосцы, которыми пугал Артур.<br/>
— Заводов говорит: «какая бы она ни была», — продолжал Айрат, не оборачиваясь. — То есть, если власть тебя убивает, если она лишает тебя будущего, ты все равно должен за неё умирать, иначе — «судьба палестинцев». Это же классическая ловушка, Марат-абзый! Собиратель в моем «Сказании» именно так и держит людей: он создает ад внутри, пугая адом снаружи. И Артур радостно подпевает: «Не важно, что вас уничтожают ради власти, главное — будьте готовы убивать других, а не то придут чужие и убьют вас». Это логика заложника, который полюбил своего тюремщика из страха перед улицей.<br/>
Марат-абзый медленно поднял глаза на друга.<br/>
— Страшные слова говорит этот Артур, Айрат. «Не важно, чего хотят люди». Если желание человека жить в мире и правде — «не важно», то зачем тогда вообще нужна страна? Страна — это ведь не флаг на палке и не пушки у берега. Это люди. Если ты готов положить всех людей, чтобы спасти «страну какая бы она ни была», ты спасаешь пустое место. Кладбище ты спасаешь, а не страну.<br/>
— Именно, — Айрат резко обернулся. — Этот Заводов называет это «ясным как Божий день». Но Божий день — это свет, а у него — тьма. Он пророчит гибель всем, кто не хочет быть винтиком в военной машине. В «Сказании» есть момент, когда люди начинают верить, что их единственная функция — это «аплодировать рейтингу в ожидании конца». Артур — живое воплощение этого текста. Он не видит альтернативы между тиранией и резней. Он отказывает людям в праве искать третий путь — путь человечности.<br/>
Шухрат, до этого тихо сидевший в углу, вдруг подал голос:<br/>
— Марат-абзый, а ведь Артур этот… он ведь сам боится. Его пафос — это просто крик от ужаса. Он так боится «судьбы палестинцев», что готов оправдать любых мракобесов, лишь бы они обещали его защитить. Он добровольно надел на себя «скрепу самообвинения».<br/>
— Ты прав, Шухрат-джан, — вздохнул Марат-абзый. — Он думает, что мужество — это готовность встать в строй под любым знаменем. А настоящее мужество — это сказать: «Мне важно, чего хотят люди. И я не буду воевать за тьму, даже если мне обещают, что тьма — это единственный щит».<br/>
Айрат сел обратно за стол и решительно придвинул к себе блокнот.<br/>
— Знаешь, что бы я посоветовал Автору написать в новой главе? Я ему посоветовал бы написать о том, как «мини-собиратели» спорят с тенями. О том, как они меряют жизнь чужими трагедиями, забывая, что самая большая трагедия — это когда тебе становится «не важно», чего хочет твой брат, твой сосед или человек на другом конце земли. Артур думает, что он реалист. А он просто пленник в мире, который сам же и раскрасил в цвета крови и пепла. Нам нужно беречь свой «Божий день», Марат-абзый. Тот, где люди важнее авианосцев.

Артур, мои персонажи из повести «Казанский резонанс» случайно подслушали ваш с Анной разговор и вот, что они говорят между собой:<br/>
<br/>
Сцена<br/>
<br/>
«Айрат слушал, как Вират зачитывает этот новый пассаж от Заводова, и на его губах играла та самая тонкая, едкая улыбка, которой он наделял рассказчика в своем «Сказании».<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, откидываясь на спинку стула. — Как складно у него (у Артура Заводова) получается. Весь мир для него — это просто карта, где одни «уничтожают», а другие «менжуются». Ни людей, ни судеб, ни сомнений — только флот у берегов и единственный выход: стрелять первым.<br/>
Марат-абзый молча подлил чаю, жестом приглашая племянника продолжать.<br/>
— Артур пишет, что иранцам «уже и так понятно», что их будут уничтожать, — Айрат прищурился, словно вглядываясь в невидимого собеседника. — Это ведь любимый прием „Собирателя“. Помнишь главу про «Превентивный восторг»? Нужно убедить человека, что его завтрашняя смерть — вопрос решенный, и тогда сегодня он добровольно прыгнет в любую пропасть, которую ты назовешь «путем к спасению». Артур злится, что люди «менжуются», то есть — о ужас! — пытаются договориться. Для него попытка избежать большой крови — это слабость, а не мудрость.<br/>
— Он торопит смерть, — тихо заметил Марат-абзый, глядя в окно на засыпающий сад. — Как будто ему скучно ждать, пока политики говорят.<br/>
— Именно, — Айрат кивнул. — Ему нужен финал. В его мире «договариваться» — значит проигрывать. Он не понимает, что «превратить страну в Сектор Газа» можно двумя способами: либо извне, либо изнутри, когда ты сам превращаешь свой народ в армию смертников, у которых нет завтрашнего дня, а есть только «готовность к виду деятельности», как он выразился раньше. Артур уверен, что мужество — это отсутствие сомнений. А я думаю, что мужество сегодня — это как раз иметь смелость «менжеваться», искать выход там, где тебе со всех сторон кричат: «Стреляй!».<br/>
Айрат пододвинул к себе лист бумаги и быстро набросал несколько строк.<br/>
— Знаешь, что бы я ему ответил? Я бы сказал: Артур, вы так боитесь, что вашу страну превратят в руины, что готовы сами превратить её в казарму еще до первого выстрела. Вы защищаете жизнь, воспевая гибель. В «Сказании» Собиратель тоже кормит народ страхом, чтобы они не заметили, как их мир сужается до размера прицела. Ирану, России, да кому угодно, нужно воевать не «против тех», а «за то», чтобы остаться людьми, способными на диалог. А «просто верить» в неизбежность уничтожения — это самый легкий способ это самое уничтожение приблизить.<br/>
Марат-абзый похлопал его по плечу.<br/>
— Ты прав, дружище. Кто ищет только врагов — тот всегда находит войну. А кто ищет выход — тот хотя бы сохраняет надежду. Пей чай, Айрат. Пока мы обсуждаем это здесь, за этим столом, мы еще не превратились в персонажей, которые видят в небе только цели для ПВО, а не солнце.