Поиск

Психическая или иная, но проблема маньяков — это проблема как раз глобальная. Как следствие, связанная и с «базисом для идей, общественных правил», да ещё каких идей! Маньяк — это не обязательно сексуальный насильник-извращенец. «Зюзинская маньячка» например (действовавшая в р-не метро Зюзино в Москве) — молодая учительница физкультуры — никого не насиловала, а просто, выбегая на пробежку, убивала кухонным ножом по горлу немолодых уже мужчин (у каждого маньяка свой тип преследуемых жертв). Но есть маньяки и иных масштабов. Это как в Писании — есть «светила малые» и «светила великие», но и те и другие обладали одной и той же светоносной природой и поставлены были, «чтобы светить». А есть «маньяки малые» и «маньяки великие», но у них одна природа, очень схожи обстоятельства развития и детства, очень схожи деяния — разнится лишь масштаб. Тут опять нельзя не вспомнить известного немецкого персонажа из первой половины 20 века, страдавшего (если можно так сказать — «страдавшего», ибо страдали-то другие) маниакально-депрессивным психозом, осложнённым целым букетом других психических расстройств и помноженным на выраженную наркотическую зависимость. Под воздействием чего и возникают «наполеоновские планы», неизменно сопряжённые с «охотой», разрушением и самыми что ни на есть «серийными» убийствами, иногда крайне жестокими и бесчеловечными (хотя любое убийство бесчеловечно по определению). Переноситься в современную эпоху для иных примеров не буду — чревато. Но мысль, думаю, и без того ясна. Однако, развивать её и дискутировать дальше по этому поводу я не стану — иначе наша лодка совсем далеко уплывёт от этого тихого городка с высокой башней маяка и старой генуэзской крепостью.

Ну тогда, позволю себе заметить, и 13-летнему мальчику тоже ;) Если смотреть через призму всего того, чем нас «одарила» современная эпоха. Будучи подростком, мне довелось пережить встречу с маньяком, который увлёк меня в подвал, действуя, полагаю, абсолютно гипнотически, и, если бы не милость Божья, заставившая меня как бы очнуться и сильно закричать, история эта закончилась бы весьма плачевно. Как раз где-то в то время был так называемый «ленинградский визит» Чикатило, когда он увлёк с собой с Финляндского вокзала мальчика-подростка, увёз его на электричке, ну и дальше поглумился и порезал на кусочки. Иногда думаю — не самого ли Андрея Романыча я тогда и встретил… В общем, не приведи Господь встречаться с маньяками и извращенцами хоть девочкам, хоть мальчикам. Но, слава Богу, кроме тьмы есть в жизни и нечто абсолютно противоположное. В каждой душе есть своё свято место, которое не должно пустовать и настойчиво требует своего наполнения. В случае с Юной это место заполнял образ её папы — существа, так сказать, мужского пола, которому она безусловно и абсолютно доверяла, которого любила всем своим сердцем. Но теперь папы больше нет на земле, а глубинная потребность девочки в воплощении этого образа рядом с собой, потребность в реальной, видимой и осязаемой опоре, безусловно осталась, как остаются порой фантомные боли после ампутации руки или ноги. Фотографии, воспоминания, кортик — это всё хорошо, но если не будет кого-то рядом, кому можно доверять так же как папе, кого можно взять за руку так же, как папу — для девочки это будет трагедия. Поэтому душа её подсознательно уже ищет этой компенсации, хотя и хватается за фотографию и кортик, не понимая ещё, что в этом нет противоречия. Что Никита Денисович и вообще приходит в её жизнь не на чужое, а на самое что ни на есть своё место — место, которое он когда-то вынужден был безропотно уступить и удалиться, может быть как раз для того, чтобы впустить таким образом Юну в этот мир, дать ей жизнь ценой утраты собственного юношеского счастья… Всё это Юна чувствует и знает — не умом пока, но сердцем. И это знание удостоверено в ней печатью доверия и любви к маме, которая не может направить её на ложный или опасный путь. Как не может направить на ложный путь тот старый маяк, что стоит на берегу в их городе. И можно спокойно садиться в лодку и плыть. И отдать свои вёсла этим сильным и надёжным рукам, не опасаясь теперь ничего на свете.