Поиск

Здравствуйте!<br/>
Совершенно случайно наткнулся на информацию, что существовала 3 часть рассказа, которая была впоследствии удалена Чеховым. Она короткая, я ее здесь опубликую с Вашего позволения. Меня это потрясло и ошеломило. "" III часть (удалённая Чеховым в 1901 году)<br/>
<br/>
Прошел год. Банкир давал вечер. На этом вечере было много умных людей и велись интересные разговоры. Между прочим шла речь о целях жизни и назначении человека. Говорили о богатом юноше, о совершенстве, евангельской любви, о суете сует и т. п. Гости, состоявшие в большинстве из очень богатых людей, почти все отрицали богатство. Один из них сказал:<br/>
<br/>
— Среди тех людей, которых мы считаем святыми или гениальными, богачи так же редки, как на небе кометы. Из этого следует, что при усовершенствовании человеческой породы богатство не составляет необходимого условия или, короче говоря, оно совершенно не нужно. А всё, что не нужно, то мешает…<br/>
<br/>
— Конечно! — согласился другой. — Поэтому самым высшим выражением человеческого совершенства, хотя и в грубой форме (более тонкая еще не придумана), является монашеский аскетизм, то есть полнейшее отречение от жизни ради идеи. Нельзя в одно и то же время служить идее и бирже.<br/>
<br/>
— Не понимаю, почему это так! — перебил раздраженно третий гость. — По-моему, в отречении от жизни нет ничего похожего на высшее совершенство. Поймите вы меня! Отрицать картины — значит отрицать художника; отрицать женщин, благородные металлы, вино, хороший климат — значит отрекаться от бога, потому что всё это создавал бог! А ведь аскеты служат богу!<br/>
<br/>
— Совершенно верно! — сказал старик-миллионер, соперник банкира по бирже. — Прибавьте еще к этому, что аскеты существуют только в воображении. Их нет на земле. Правда, случается, что старики отказываются от женщин, пресыщенные люди — от денег, разочарованные — от славы, но я живу на свете 66 лет и ни разу в жизни не видел такого здорового, сильного и не глупого человека, который отказался бы, например, от миллиона.<br/>
<br/>
— Такие люди существуют, — сказал хозяин-банкир.<br/>
<br/>
— Вы их видели?<br/>
<br/>
— К счастью, да…<br/>
<br/>
— Не может быть, — усомнился миллионер.<br/>
<br/>
— Уверяю вас. Я знаю одного такого бедняка, который из принципа отказался от двух миллионов.<br/>
<br/>
Миллионер засмеялся и сказал:<br/>
<br/>
— Вас мистифицировали. Повторяю, таких людей нет, и я так глубоко убежден в этом, что готов держать с вами пари на сколько угодно, хоть на миллион.<br/>
<br/>
— Держу на три миллиона! — крикнул банкир.<br/>
<br/>
— Согласен! Господа, я ставлю три миллиона!<br/>
<br/>
У банкира закружилась голова. Он так был уверен в победе, что уж жалел, что не запросил пяти миллионов. Этой суммы достаточно было бы для того, чтобы поправить свои дела на бирже!<br/>
<br/>
— По рукам! — крикнул миллионер. — Когда же вы представите мне доказательства?<br/>
<br/>
— Сейчас! — сказал банкир торжественно.<br/>
<br/>
Он хотел уж отправиться к себе в кабинет, чтобы достать из несгораемого шкафа лист с отречением, но вошел лакей и сказал ему:<br/>
<br/>
— Там какой-то господин желает вас видеть.<br/>
<br/>
Банкир извинился перед гостями и вышел. Едва он вошел в приемную, как на него бросился какой-то прилично одетый человек, поразительно бледный и со слезами на глазах, схватил его за руки и начал дрожащим голосом:<br/>
<br/>
— Простите… простите…<br/>
<br/>
— Что вам угодно? — спросил банкир. — Кто вы?<br/>
<br/>
— Я тот самый глупец, который потерял пятнадцать лет жизни и отказался от двух миллионов.<br/>
<br/>
— Что же вам угодно? — повторил банкир, бледнея.<br/>
<br/>
— Я так ошибался! Не смеет судить о жизни тот, кто не видит ее или не имеет силы пользоваться ее благами! Солнце так ярко светит! Женщины так обаятельно хороши! Вино так вкусно! Деревья прекрасны! Книги — это слабая тень жизни и эта тень меня обокрала! Дорогой мой, — продолжал юрист, падая на колени, — я не прошу у вас двух миллионов, я не имею на них права, но умоляю вас, дайте мне сто или двести тысяч! Иначе я убью себя!<br/>
<br/>
— Хорошо, — сказал глухо банкир. — Завтра вы получите то, что хотите.<br/>
<br/>
И он поспешил к гостям. Его охватило вдохновение. Ему страстно хотелось тотчас же объявить всем громогласно, что он, банкир, глубоко презирает миллионы, биржу, свободу, женскую любовь, здоровье, человеческие слова, и что сам он отказывается от жизни, завтра же отдает всё беднякам и уходит от мира… Но, войдя в залу, вспомнил он, что у него долгов больше, чем денег, что у него нет уже силы любить женщин, пить вино, и что поэтому отречение его в глазах людей не будет иметь никакого смысла — вспомнил, опустился изнеможденный в кресло и сказал:<br/>
<br/>
— Вы выиграли! Я разорен.<br/>
<br/>
А. П. Чехов, 1889 """ Вот отсюда взято <a href="https://онлайн-читать.рф/%D1%87%D0%B5%D1%85%D0%BE%D0%B2-%D0%BF%D0%B0%D1%80%D0%B8/" target="_blank" rel="nofollow noreferrer noopener">онлайн-читать.рф/%D1%87%D0%B5%D1%85%D0%BE%D0%B2-%D0%BF%D0%B0%D1%80%D0%B8/</a><br/>
Спасибо!

Приветствую. Итак, по порядку:<br/>
<br/>
1. Когда критикуют в таком подчёркнуто уважительном тоне, то тут не на что обижаться. Так что спасибо за отзыв!<br/>
<br/>
2. Я с самого начала отдавал себе отчёт в том, что «Шкатулка сновидений» — произведение, рассчитанное на узкий круг слушателей (я об этом предупредил сразу в первом комментарии). То, что оно многим не нравится – это нормально. Особенно интересно наблюдать, как раскрываются люди, пишущие о нём в комментариях негативные отзывы. Кто-то может сказать об этом спокойно и адекватно, говоря про свои ощущения, а у кого-то хватает ума только на огульные оскорбления и абсурдные выводы. Особенно у воинствующих моралфагов и гомофобов. :) Но дело в том, что мне-то произведение нравится, — мне не стыдно в этом признаться, — и я его озвучил ни по заказу и не из-под палки, а из искреннего творческого интереса. <br/>
<br/>
3. Мне не интересно на творческих началах озвучивать то, что уже много раз, причём хорошо озвучено, когда есть романы, которые не озвучены и не факт, что будут озвучены, но (опять же) лично на мой вкус достойны внимания, либо интересны мне как материал для творчества.<br/>
<br/>
4. Я обожаю произведения Булгакова и Ильфа/Петрова и без проблем озвучил бы любое их произведение на заказ, но конкретно у приведенных вами произведений есть масса хороших озвучек. Вы привели в качестве образцового примера Владимира Самойлова, которого я тоже очень люблю. Так вот Самойлов тоже озвучил «Мастер и Маргариту». А ещё есть прекрасная озвучка Леонида Ярмольника. А «12 стульев», например, среди прочих замечательно озвучил Вениамин Смехов. <br/>
<br/>
5. Из подобного известного и уже озвученного до меня вдоль и поперёк — в прошлом году для «Эксмо» озвучил «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырёх», например (https://www.litres.ru/audiobook/arthur-konan-doyle/etud-v-bagrovyh-tonah-znak-chetyreh-70908940/). Собственно, на ЛитРесе спустя более чем полгода абсолютно нулевой отклик, хотя я искренне кайфанул и рад, что он мне достался в работу.

Здравствуйте!<br/>
Два гениальных современника, Николай Васильевич Гоголь ( 1809-1852) и Эдгар Аллан По ( 1809-1849). Люди различных культур, жившие на разных континентах, но в то же время ровесники, и закончившие свой жизненный путь необыкновенно трагично и почти в одно время. И ведь необыкновенно близки по духу даже их произведения (мистика, предопределение и т. д.)<br/>
Н.В.Гоголь «Невский проспект» (1835) <a href="https://www.youtube.com/watch?v=wpdIwdgP98w&t=2s" target="_blank" rel="nofollow noreferrer noopener">www.youtube.com/watch?v=wpdIwdgP98w&t=2s</a> Читаем отрывок "" Создатель! какие странные характеры встречаются на Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые, встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и, если вы пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор не могу понять, отчего это бывает. Сначала я думал, что они сапожники, но, однако же, ничуть не бывало: они большею частию служат в разных департаментах, многие из них превосходным образом могут написать отношение из одного казенного места в другое; или же люди, занимающиеся прогулками, чтением газет по кондитерским, — словом, большею частию всё порядочные люди. В это благословенное время от двух до трех часов пополудни, которое может назваться движущеюся столицею Невского проспекта, происходит главная выставка всех лучших произведений человека. Один показывает щегольской сюртук с лучшим бобром, другой — греческий прекрасный нос, третий несет превосходные бакенбарды, четвертая — пару хорошеньких глазок и удивительную шляпку, пятый — перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая — ножку в очаровательном башмачке, седьмой — галстук, возбуждающий удивление, осьмой — усы, повергающие в изумление. Но бьет три часа, и выставка оканчивается, толпа редеет… В три часа — новая перемена. На Невском проспекте вдруг настает весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых вицмундирах. Голодные титулярные, надворные и прочие советники стараются всеми силами ускорить свой ход. Молодые коллежские регистраторы, губернские и коллежские секретари спешат еще воспользоваться временем и пройтиться по Невскому проспекту с осанкою, показывающею, что они вовсе не сидели шесть часов в присутствии. Но старые коллежские секретари, титулярные и надворные советники идут скоро, потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься рассматриванием прохожих; они еще не вполне оторвались от забот своих; в их голове ералаш и целый архив начатых и неоконченных дел; им долго вместо вывески показывается картонка с бумагами или полное лицо правителя канцелярии. С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы встретите на нем хотя одного чиновника. Какая-нибудь швея из магазина перебежит через Невский проспект с коробкою в руках, какая-нибудь жалкая добыча человеколюбивого повытчика, пущенная по миру во фризовой шинели, какой-нибудь заезжий чудак, которому все часы равны, какая-нибудь длинная высокая англичанка с ридикулем и книжкою в руках, какой-нибудь артельщик, русский человек в демикотоновом сюртуке с талией на спине, с узенькою бородою, живущий всю жизнь на живую нитку, в котором все шевелится: спина, и руки, и ноги, и голова, когда он учтиво проходит по тротуару, иногда низкий ремесленник; больше никого не встретите вы на Невском проспекте. Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек магазинов выглянут те эстампы, которые не смеют показаться среди дня, тогда Невский проспект опять оживает и начинает шевелиться. Тогда настает то таинственное время, когда лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет. Вы встретите очень много молодых людей, большею частию холостых, в теплых сюртуках и шинелях. В это время чувствуется какая-то цель, или, лучше, что-то похожее на цель, что-то чрезвычайно безотчетное; шаги всех ускоряются и становятся вообще очень неровны. Длинные тени мелькают по стенам и мостовой и чуть не достигают головами Полицейского моста. Молодые коллежские регистраторы, губернские и коллежские секретари очень долго прохаживаются; но старые коллежские регистраторы, титулярные и надворные советники большею частию сидят дома, или потому, что это народ женатый, или потому, что им очень хорошо готовят кушанье живущие у них в домах кухарки-немки. Здесь вы встретите почтенных стариков, которые с такою важностью и с таким удивительным благородством прогуливались в два часа по Невскому проспекту. .""<br/>
<br/>
Эдгар Аллан По «Человек толпы» ( 1940) <a href="https://www.youtube.com/watch?v=U6bxkYmfpJY&t=107s" target="_blank" rel="nofollow noreferrer noopener">www.youtube.com/watch?v=U6bxkYmfpJY&t=107s</a><br/>
Читаем отрывок "" <br/>
В начале наблюдения мои приняли отвлеченный, обобщающий характер. Я рассматривал толпу в целом и думал обо всех прохожих в совокупности. Вскоре, однако, я перешел к отдельным подробностям и с живым интересом принялся изучать бесчисленные разновидности фигур, одежды и манеры держаться, походку и выражение лиц.<br/>
У большей части прохожих вид был самодовольный и озабоченный, Казалось, они думали лишь о том, как бы пробраться сквозь толпу. Они шагали, нахмурив брови, и глаза их перебегали с одного предмета на другой. Если кто-нибудь нечаянно их толкал, они не выказывали ни малейшего раздражения и, пригладив одежду, торопливо шли дальше. Другие — таких было тоже немало — отличались беспокойными движениями и ярким румянцем. Энергично жестикулируя, они разговаривали сами с собой, словно чувствовали себя одинокими именно потому, что кругом было столько народу. Встречая помеху на своем пути, люди эти внезапно умолкали, но продолжали с удвоенной энергией жестикулировать и, растерянно улыбаясь, с преувеличенной любезностью кланялись тому, кто им помешал, ожидая, пока он не уйдет с дороги. В остальном эти две большие разновидности прохожих ничем особенным не выделялись. Одеты они были, что называется, прилично. Без сомнения, это были дворяне, коммерсанты, стряпчие, торговцы, биржевые маклеры — эвпатриды и обыватели, — люди либо праздные, либо, напротив, деловитые владельцы самостоятельных предприятий. Они меня не очень интересовали.<br/>
В племени клерков, которое сразу бросалось в глаза, я различил две характерные категории. Это были прежде всего младшие писари сомнительных фирм — надменно улыбающиеся молодые люди с обильно напомаженными волосами, в узких сюртуках и начищенной до блеска обуви. Если отбросить некоторую рисовку, которую, за неимением более подходящего слова, можно назвать канцелярским снобизмом, то манеры этих молодчиков казались точной копией того, что считалось хорошим тоном год или полтора назад. Они ходили как бы в обносках с барского плеча, что, по моему мнению, лучше всего характеризует всю их корпорацию.<br/>
Старших клерков солидных фирм невозможно было спутать ни с кем. Эти степенные господа красовались в свободных сюртуках, в коричневых или черных панталонах, в белых галстуках и жилетах, в крепких широких башмаках и толстых гетрах. У каждого намечалась небольшая лысина, а правое ухо, за которое они имели привычку закладывать перо, презабавно оттопыривалось. Я заметил, что они всегда снимали и надевали шляпу обеими руками и носили свои часы на короткой золотой цепочке добротного старинного образца. Они кичились своею респектабельностью — если вообще можно кичиться чем-либо столь благонамеренным.<br/>
Среди прохожих попадалось множество щеголей — они, я это сразу понял, принадлежали к разряду карманников, которыми кишат все большие города. С пристальным любопытством наблюдая этих индивидуумов, я терялся в догадках, каким образом настоящие джентльмены могут принимать их за себе подобных — ведь чрезмерно пышные манжеты в сочетании с необыкновенно искренним выраженьем па физиономии должны были бы тотчас же их выдать.<br/>
Еще легче было распознать игроков, которых я тоже увидел немало. Одежда их отличалась невероятным разнообразием — начиная с костюма шулера, состоящего из бархатного жилета, затейливого шейного платка, позолоченных цепочек и филигранных пуговиц, и кончая подчеркнуто скромным одеянием духовного лица, менее всего могущего дать повод для подозрений. Но у всех были землистые, испитые лица, тусклые глаза и бледные, плотно сжатые губы. Кроме того, они отличались еще двумя признаками: нарочито тихим голосом и более чем удивительной способностью большого пальца отклоняться под прямым углом от остальных. В обществе этих мошенников я часто замечал другую разновидность людей — обладая несколько иными привычками, они тем не менее были птицами того же полета. Их можно назвать джентльменами удачи. Они, так сказать, подстерегают публику, выстроив в боевой порядок оба своих батальона — батальон денди и батальон военных. Отличительными чертами первых следует считать длинные кудри и улыбки, а вторых — мундиры с галунами и насупленные брови.<br/>
Спускаясь по ступеням того, что принято называть порядочным обществом, я обнаружил более мрачные и глубокие темы для размышления. Здесь были разносчики-евреи со сверкающим ястребиным взором и печатью робкого смирения на лице; дюжие профессиональные попрошайки, бросавшие грозные взгляды на честных бедняков, которых одно лишь отчаяние могло выгнать ночью на улицу просить милостыню; жалкие, ослабевшие калеки, на которых смерть наложила свою беспощадную руку, — неверным шагом пробирались они сквозь толпу, жалобно заглядывая в лицо каждому встречному, словно стараясь найти в нем случайное утешение или утраченную надежду; скромные девушки, возвращавшиеся в свои неуютные жилища после тяжелой и долгой работы, — они скорее со слезами, чем с негодованием, отшатывались от наглецов, ""<br/>
Спасибо!