Хороший рассказ. Лаконичная фантастика о локальном сбое во времени, где обыденная ситуация внезапно превращается в ловушку с нарушенной причинностью и ощущением полной беспомощности человека перед происходящим.
Здравствуйте!<br/>
Есть у Куприна рассказ «Корь» 1904 года. Замечательный диалог из этого рассказа. С тех пор прошло 120 лет, две мировые войны, монархия пала, коммунистический режим сменился автократией, но общество ведет все те же разговоры. Ничего не меняется. """ — Горжусь тем, что я русский! — с жаром воскликнул Завалишин. — О, я отлично вижу, что господину студенту мои убеждения кажутся смешными и, так сказать, дикими, но уж что поделаешь! Извините-с. Возьмите таким, каков есть-с. Я, господа, свои мысли и мнения высказываю прямо, потому что я человек прямой, настоящий русопет и привык рубить сплеча. Да, я смело говорю всем в глаза: довольно нам стоять на задних лапах перед Европой. Пусть не мы ее, а она нас боится. Пусть почувствуют, что великому, славному, здоровому русскому народу, а не им, тараканьим мощам, принадлежит решающее властное слово! Слава богу! — Завалишин вдруг размашисто перекрестился на потолок и всхлипнул. — Слава богу, что теперь все больше и больше находится таких людей, которые начинают понимать, что кургузый немецкий пиджак уже трещит на русских могучих плечах; которые не стыдятся своего языка, своей веры и своей родины; которые доверчиво протягивают руки мудрому правительству и говорят: «Веди нас!..»<br/>
<br/>
— Поль, ты волнуешься, — лениво заметила Анна Георгиевна.<br/>
<br/>
— Я ничего не волнуюсь, — сердито огрызнулся Завалишин. — Я высказываю только то, что должен думать и чувствовать каждый честный русский подданный. Может быть, кто-нибудь со мной не согласен? Что ж, пускай мне возразит. Я готов с удовольствием выслушать противное мнение. Вот, например, господину Воздвиженскому кажется смешным…<br/>
<br/>
Студент не поднял опущенных глаз, но побледнел, и ноздри у него вздрогнули и расширились.<br/>
<br/>
— Моя фамилия — Воскресенский, — сказал он тихо.<br/>
<br/>
— Виноват, я именно так и хотел сказать: Вознесенский. Виноват. Так вот, я вас и прошу: чем строить разные кривые улыбки, вы лучше разбейте меня в моих пунктах, докажите мне, что я заблуждаюсь, что я не прав. Я говорю только одно: мы плюем сами себе в кашу. Мы продаем нашу святую, великую, обожаемую родину всякой иностранной шушере. Кто орудует с нашей нефтью? Жиды, армяшки, американцы. У кого в руках уголь? руда? пароходы? электричество? У жидов, у бельгийцев, у немцев. Кому принадлежат сахарные заводы? Жидам, немцам и полякам. И главное, везде жид, жид, жид!.. Кто у нас доктор? Шмуль. Кто аптекарь? банкир? адвокат? Шмуль. Ах, да черт бы вас побрал! Вся русская литература танцует маюфес и не вылезает из миквы. Что ты делаешь на меня страшные глаза, Анечка? Ты не знаешь, что такое миква? Я тебе потом объясню. Да. Недаром кто-то сострил, что каждый жид — прирожденный русский литератор. Ах, помилуйте, евреи! израэлиты! сионисты! угнетенная невинность! священное племя! Я говорю одно, — Завалишин свирепо и звонко ударил вытянутым пальцем о ребро стола. — Я говорю только одно: у нас, куда ни обернешься, сейчас на тебя так мордой и прет какая-нибудь благородная оскорбленная нация. «Свободу! язык! народные права!» А мы-то перед ними расстилаемся. «О, бедная культурная Финляндия! О, несчастная, порабощенная Польша! Ах, великий, истерзанный еврейский народ… Бейте нас, голубчики, презирайте нас, топчите нас ногами, садитесь к нам на спины, поезжайте». Н-но нет! — грозно закричал Завалишин, внезапно багровея и выкатывая глаза. — Нет! — повторил он, ударив себя изо всей силы кулаком в грудь. — Этому безобразию подходит конец. Русский народ еще покамест только чешется спросонья, но завтра, господи благослови, завтра он проснется. И тогда он стряхнет с себя блудливых радикальствующих интеллигентов, как собака блох, и так сожмет в своей мощной длани все эти угнетенные невинности, всех этих жидишек, хохлишек и полячишек, что из них только сок брызнет во все стороны. А Европе он просто-напросто скажет: тубо, старая…<br/>
<br/>
— Браво, браво, браво! — голосом, точно из граммофона, подхватил доктор.<br/>
<br/>
Гимназисты, сначала испуганные криком, громко захохотали при последнем слове, а Анна Георгиевна сказала, делая страдальческое лицо:<br/>
<br/>
— Поль, зачем ты так при детях! Завалишин одним духом проглотил стакан вина и торопливо налил второй.<br/>
<br/>
— Пардон. Сорвалось. Но я говорю только одно: я сейчас высказал все свои убеждения. По крайней мере — честно и откровенно. Пусть теперь они, то есть, я хочу сказать, господин студент, пусть они опровергнут меня, разубедят. Я слушаю. Это все-таки будет честнее, чем отделываться разными кривыми улыбочками. Воскресенский медленно пожал плечами.<br/>
<br/>
— Я не улыбаюсь вовсе.<br/>
<br/>
— Ага! Не даете себе труда возражать? Кон-нечно! Это сам-мое лучшее. Стоите выше всяких споров и доказательств?<br/>
<br/>
— Нет… совсем не выше… А просто нам с вами невозможно столковаться. Зачем же понапрасну сердиться и портить кровь?<br/>
<br/>
— Та-ак! Пон-ним-маю! Не удостоиваете, значит? — Завалишин пьянел и говорил преувеличенно громко. — А жаль, очень жаль, милый вьюноша. Лестно было бы усладиться млеком вашей мудрости.<br/>
<br/>
В эту секунду Воскресенский впервые поднял глаза на Завалишина и вдруг почувствовал прилив острой ненависти к его круглым, светлым, выпученным глазам, к его мясистому, красному и точно рваному у ноздрей носу, к покатому назад, белому, лысому лбу и фатоватой бороде. И неожиданно для самого себя он заговорил слабым, точно чужим голосом:<br/>
<br/>
— Вам непременно хочется вызвать меня на спор? Но уверяю вас, это бесполезно. Все, что вы изволили сейчас с таким жаром высказывать, я слышал и читал сотни раз. Вражда ко всему европейскому, свирепое презрение к инородцам, восторг перед мощью русского кулака и так далее и так далее… Все это говорится, пишется и проповедуется на каждом шагу. Но при чем здесь народ, Павел Аркадьевич, этого я не понимаю. Не могу понять. Народ — то есть не ваш лакей, и не ваш дворник, и не мастеровой, а тот народ, что составляет всю Россию, — темный мужик, троглодит, пещерный человек! Зачем вы его-то пристегнули к вашим национальным мечтам? Он безмолвствует, ибо благоденствует, и вы его лучше не трогайте, оставьте в покое. Не нам с вами разгадать его молчание…<br/>
<br/>
— Позвольте-с, я не хуже вас знаю народ…<br/>
<br/>
— Нет, уж теперь вы позвольте мне, — дерзко перебил его студент. — Вы давеча изволили упрекнуть меня в том, что я будто бы смеюсь над вашими разглагольствованиями… Так я вам скажу уж теперь, что смешного в них мало, так же как и страшного. Ваш идеальный всероссийский кулак, жмущий сок из народишек, никому не опасен, а просто-напросто омерзителен, как и всякий символ насилия. Вы — не болезнь, не язва, вы — просто неизбежная, надоедливая сыпь, вроде кори. Но ваша игра в широкую русскую натуру, все эти ваши птицы-сирины, ваша поддевка, ваши патриотические слезы — да, это действительно смешно.<br/>
<br/>
— Так. Прекрасно. Продолжайте, молодой человек, в том же духе, — произнес Завалишин, язвительно кривя губы. — Чудесные полемические приемы, доктор, не правда ли?<br/>
<br/>
Воскресенский и сам чувствовал в душе, что он говорит неясно, грубо и сбивчиво. Но он уже не мог остановиться. В голове у него было странное ощущение пустоты и холода, но зато ноги и руки стали тяжелыми и вялыми, а сердце упало куда-то глубоко вниз и там трепетало и рвалось от частых ударов.<br/>
<br/>
— Э, что там приемы. К черту! — крикнул студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. — Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно глядеть, Павел Аркадьевич, на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете:<br/>
<br/>
Раз Ванюша, крадучись,<br/>
Дуню увидал<br/>
И, схвативши ее ручку,<br/>
Нежно целовал.<br/>
Что-то мучительно фальшивое, наглое, позорное! Так и у вас. «Русские щи; русская каша — мать наша». А вы видели эти щи когда-нибудь? Пробовали? Сегодня с таком, а завтра с нетом? Вы ели ихний хлеб? Вы видали ихних ребят с распученными животами и с ногами колесом? А у вас повар шестьдесят рублей в месяц получает, и лакей во фраке, и паровая стерлядка. Так и во всем вы. Русское терпение! Русская железная стойкость! Да ведь какими ужасами рабства, каким кровавым путем куплено это терпение! Смешно даже! Русское несокрушимое здоровье, — ах, раззудись плечо! — русская богатырская сила! — у этого-то изможденного работой и голодом, опившегося, надорванного человека?.. И в довершение всего этого неистовый вопль: долой сюртуки и фраки! Вернемся к доброй, славной, просторной и живописной русской одежде! И вот вы, на смех своей прислуге, наряжаетесь, точно на святки, в поддевку, по семи рублей за аршин, на муаровой подкладке. Эх, весь ваш национализм на муаровой подкладке. Господи, а когда вы заведете речь о русской песне — вот чепуха какая! Тут у вас и море слышится, и степь видится, и лес шумит, и какая-то беспредельная удаль… И все ведь это неправда: ничего вы здесь не слышите и не чувствуете, кроме болезненного стона или пьяной икотки. И никакой широкой степи вы не видите, потому что ее и нет вовсе, а есть только потное, искаженное мукой лицо, вздувшиеся жилы, кровавые глаза, раскрытый, окровавленный рот…<br/>
<br/>
— Вам, духовенству, виднее с колокольни, — презрительно фыркнул Завалишин, но студент только отмахнулся рукой и продолжал:
Вы знаете, я догадался, что это не детектив, хоть и помещен в этот раздел. Я сам пишу рассказы о том, как легко люди оправдывают себя. Но и в этом случае я предпочитаю чтобы коровы не летали, то бишь чтобы сюжнт был правдоподобным.
Отличный рассказ, такой живой, такой жизненный, не смотря на происшедшее с мадам Петуховой чудо! С удовольствием послушала, рада, что нашла этого автора. А кому ни о чем и никак, стоит читать не юмористические рассказы, а перейти в раздел роман, проза, такой есть. Ну или философия, психология, что-то такое тоже есть.
Перспективные идеи сюжетов и интересных мыслей автор вообще отказался развивать. Обе сюжетные линии пусты, никакой конкретики, никаких внятных персонажей, сплошь противоречия и несуразица. И вся эта «халтура» нужна ради одного единственного эпизода и одной единственной мысли. <br/>
<spoiler>Казалось бы наконец долгожданный «контакт» с инопланетным и не «антропоморфным»(вот это да!) разумом. Межпланетный сверх разум Исходный Комплекс исследовал сознание спящего ребенка. Человеческий разум оказался для него сложным, многоуровневым, и одновременно ИК счёл его слишком слабым, он сможет подавить его и питаться его энергией когда сочтет нужным. Космическому сверх разуму дела нет до контакта с людишками на корабле, ему лишь бы энергией поживиться. (Господи! Это же не по правилам! Мы же так уповаем на Тебя, а Ты нас только грабишь… — Да кто вы, лять, такие чтобы говорить о каких-то правилах и заявлять МНЕ претензии...)) В итоге космический сверх разум не выдержал одного только «Ай!» просыпающегося пацана. <br/>
Мишель Демют просто «вынес в Большой Космос» философию Фёдора Михайловича: "… а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка… Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю". </spoiler><br/>
Это первая на моем опыте НФ, где показана невозможность космического контакта не по причине противоречий человеческого способа мышления, а из-за безразличия и примитивно-утилитарного отношения к людям космического сверх разума Исходный Комплекс, кстати уничтоженного «случайно» именно «устами ребенка». имхо<br/>
Рассказ понравился интересной идеей. Ольге Владимировой спасибо за приятное прочтение!
Не первый год я замужем, многое было и есть в нашем браке, но не до такой удручающей степени несовместимости и эмоционального разлада. У моего мужа бывшая супруга, примерно, такой вечно обиженной, страдающей была, пока он не созрел и не встретил меня, далеко не ангела во плоти. Просто в семье все должны быть равны, иметь свои и общие интересы, ценности, толерантно относится к друг-дружке. Отмечаю прекрасную озвучку рассказа Куликовой Ольги. Спасибо за чтение, за перевод.
А я Вас понимаю :) Помню, как ко всем приставала, пока мне не подсунули, а потом и подарили другую книжку, где вредина А. Азимов написал во введении:<br/>
<spoiler>«Это первая история, в которой я использовал образ человекоподобного робота. Стивен Байерли, человекоподобный робот, о котором идёт речь (хотя в рассказе я не уточняю, робот он или нет), стал моим первым шагом на пути к Р. Д. Оливо, человекоподобному роботу, который появляется в нескольких моих романах».</spoiler>
Людмила Касаткина читает рассказ Николая Воронова «Кассирша» (1978): <a href="https://www.youtube.com/watch?v=mFI4wZdcolQ" target="_blank" rel="nofollow noreferrer noopener">www.youtube.com/watch?v=mFI4wZdcolQ</a> — вот, нашла сейчас для сравнения…<br/>
<br/>
А вот это))) я уже нашла через пять минут:<br/>
«Известные актрисы, озвучивающие книги Франсуазы Саган в России, включают Татьяну Доронину, Евгению Симонову, Инну Чурикову, Алису Фрейндлих, Елену Яковлеву и Анну Каменкову для различных аудиокниг, как правило, в форматах моноспектаклей или сценических чтений. <br/>
Примеры озвученных книг и актрис:<br/>
»Здравствуй, грусть!" и «Смутная улыбка»: Татьяна Доронина, Инна Чурикова.<br/>
«Любите ли вы Брамса?»: Евгения Симонова.<br/>
«Сигнал капитуляции»: Алиса Фрейндлих.<br/>
«Ангел-хранитель»: Елена Яковлева.<br/>
Другие произведения (например, «Немного солнца в холодной воде»): Анна Каменкова. <br/>
Конкретные актрисы могут варьироваться в зависимости от издательства и года выпуска аудиоверсии, но эти имена часто встречаются в русской озвучке Саган."
Фантастика для идеологического воспитания самых юных пионеров. Разрушить ядерным взрывом космический объект — эта глупость и сегодня кочует по поделкам киноиндустрии (поражающие факторы: ударная волна в космическом вакууме, светотермическая вспышка в сравнении с излучением звезды, проникающая радиация в радиоактивной среде космоса — всё это улыбает). После взрыва планета «двинется на север», она уклоняется «в лево/в право» — ну, очень примитивно для «космического» мышления. Сравнение модели солнечной системы со схемой Москвы — голимо-галимая идеологическая пропаганда. «Глобусы» на Садовом и на МКАДе, а в центре Солнце сияет как фонарь (спасибо хоть не как мудрость генсека ЦК). Если уж давать подобную схему для представления, то Солнце как современная Москва, планеты как сёла Московской области, «газовые гиганты»- мелкие города на периферии (Сегодня при полной «монетизации» мышления детям будет понятнее сравнение бюджетов Москвы, сёл и городишек с размерами и массами Солнца и планет)) В общем, космогония у Гуревича отсутствует напрочь. Из «научности» полезная информация о сложности изготовления и транспортировки линз и зеркал для телескопов. (Тут бы добавить знаний детям, что стекло аморфно, это не твердое вещество, это всегда переохлажденная жидкость, а вода не жидкость, а расплав кристаллического вещества) <br/>
Основная идея рассказа это показать преимущества (социалистической) идеологии коллективного спасения Земли и порочность принципов рыночного индивидуализма Запада. Важен символизм названия. Планета Немезида по мнению людей несла угрозу Земле. Люди глупо и эгоистично/эгоцентрично воспринимали её и весь космос как неразумное. Возмездие (немезида) за такое мышление людей хоть и прошло мимо («Прохождение Немезиды», а не «пролёт» или «явление»), но не исчезло, оно осталось и скрыто за Солнцем. Люди не видят грозящей им катастрофы, ослепленные солнечным светом (верой в человеческий способ мышления и гносеологический метод познания бытия)<br/>
Рассказ конечно наивен, но прекрасен как утопия, как ностальгия по времени и людям, которые мечтали и верили в светлое будущее всего человечества. имхо<br/>
Автору и чтецу спасибо
Рассказ о том, как железо иногда честнее плоти — особенно когда люди заняты тем, чтобы аккуратно проиграть своей же идее. Забавно читать сегодня: машина у него мучается душой, а у нас уже автоматы считают, что нам скоро и душа не понадобится.
Если бы наше подсознание решило написать короткий рассказ о себе, о реинкарнациях, то получился бы примерно такой рассказ. Только бы речь шла о воплощениях… :)
Сколько я фантастики перечитала, ничего подобного ни разу не встречала! Свежая, захватывающая идея, приятно, что автор не стал показывать бытовые проблемы и неприятности из-за незнания жизни «хозяина», что кажется самым вероятным развитием сюжета. Ну, знаете, как в фильмах про обмен телами. Нет, тут не о том, как тяжело гг выжить в этой ситуации, а о том, как ему жить вообще. Классный рассказ!
После нашего диалога, мне как честному человеку, придется послушать рассказ\повесть… )) <br/>
<br/>
3 кг — это уже прям телескоп! не портативный точно.<br/>
<br/>
Жалко бинокль дедовский не под руками… но по ощущениям, он весил вместе с футляром примерно 2 кг… сам по себе наверное 1300-1600 гр.
Спасибо вам за эти слова — они для меня очень важны. Любое упоминание о местах, где люди пережили боль и утраты, всегда рискует задеть живую струну, особенно если автор видел происходящее лишь со стороны. Вы правы: если бы я почувствовал всё это не через новости, не через рассказы, а собственной кожей — многое в книге звучало бы иначе. Ирония часто рождается от беспомощности, а беспомощность — от расстояния. Когда рядом страдают люди, никакой иронии не остаётся, и остаётся только человеческое сочувствие.<br/>
Живи сегодня Чехов или Толстой, они бы раньше написали подобное произведение, и разумеется, лучше во сто крат. Я же сделал то, что смог.<br/>
Я благодарен вам за то, что прочитали, за то, что нашли силы написать, и за вашу доброту — несмотря на всё, через что вы прошли. И особенно за то, что мои чтения могли хоть немного поддержать вас в тяжёлое время. Это для меня — честь. Берегите себя.
Эссе: «Когда рассказ начинает жить сам»<br/>
<br/>
Иногда текст обретает собственную судьбу. Автор написал его, вложил в него нерв, противоречия, дыхание; озвучил — и вроде бы всё: произведение отправлено в плавание. Но именно в этот момент начинается самое интересное. Встреча с читателем. Там, где один услышит музыку, другой услышит скрежет. Один скажет — «потрясающе», другой — «словно написано тремя людьми». Один заплачет на финале, другой спросит — «зачем вообще тревожить Булгакова ради этого?». И вот именно в этой коллизии — жизнь литературы.<br/>
Liza пишет: «я истекала кровью вместо того, чтобы получать эстетическое наслаждение». Комментарий, который дорог любому автору. Не потому что это похвала. А потому что человек чувствовал. Он не слушал фоном, не “скроллил” вполглаза — он входил внутрь текста, проживал его вместе с героями. Странное впечатление? Прекрасно. Литература не обязана быть гладкой. Если она чуть шатает — значит, попала в опорный нерв.<br/>
Да, Liza говорит: «как будто написано тремя разными людьми». Но кто сказал, что человек обязан мыслить одним голосом? Разве внутренний мир не состоит из трёх, пяти, семи голосов одновременно? Когда человек говорит о музыке, о вере, о страхе и о смерти — он не обязан звучать одинаково. Он обязан звучать честно. А честность всегда многоязычна.<br/>
Концовка ей показалась «пронзительной, ужасной — для обоих героев». Но разве у трагедии есть победители? Трагедия — это момент, когда оба стоят на границе себя и понимают, что дальше шагают уже не как прежние. И то, что слушатель это почувствовал — значит, финал состоялся.<br/>
Далее вступает автор — и говорит о зависти. Слишком многие боятся этого слова, потому что видят в нём бытовую грязь: мелкую, липкую, тихо затаённую. Но зависть — не всегда жалкое чувство. Зависть Сальери к Моцарту — зависть высокого напряжения: зависть труда к гению, дисциплины к вдохновению, логики к вольности. Сальери не был болваном. Он был человеком, которому страшно смотреть в глаза тому, кто делает без усилия то, что ты создаёшь потом и кровью.<br/>
И Liza отвечает автору — не опровергая, а дополняя: смотрите, мол, в фильме Формана всё иначе; Пушкин исказил историю, но это не делает наблюдения менее ценными. И в этот момент видно: происходит то, ради чего создаётся литература. Не лайки. Не рейтинги. Не соцсети. Диалог.<br/>
Не между автором и читателем — между людьми, которые думают, чувствуют, спорят, сомневаются. Это и есть жизнь текста после публикации.<br/>
И вот что действительно важно: хороший рассказ вызывает не единое мнение. Он раскалывает аудиторию, создаёт два противоположных полюса. Там, где нет споров, нет жизни. Любой новый росток сначала обдувают холодные ветра — критика, недоверие, «я так не понял», «зачем вообще это написано». Но если росток выдерживает, если люди продолжают говорить — значит, он живёт.<br/>
И пусть один слышит в тексте только Чайковского, другой — Булгакова, третий — диссонанс, четвёртый — трагедию, пятый — странность, которую трудно сформулировать. Так и должно быть. Ибо любое настоящее произведение — это не монолог. Это полифония.<br/>
А полифония всегда рождается из множества голосов.<br/>
Иногда — трёх разных.<br/>
Иногда — одного, но раздвоенного жизнью.<br/>
Иногда — голосов тех, кто слушает.<br/>
И именно это превращает рассказ в настоящее событие — не потому что он всем понравился, а потому что никто не остался равнодушным.
Есть у Куприна рассказ «Корь» 1904 года. Замечательный диалог из этого рассказа. С тех пор прошло 120 лет, две мировые войны, монархия пала, коммунистический режим сменился автократией, но общество ведет все те же разговоры. Ничего не меняется. """ — Горжусь тем, что я русский! — с жаром воскликнул Завалишин. — О, я отлично вижу, что господину студенту мои убеждения кажутся смешными и, так сказать, дикими, но уж что поделаешь! Извините-с. Возьмите таким, каков есть-с. Я, господа, свои мысли и мнения высказываю прямо, потому что я человек прямой, настоящий русопет и привык рубить сплеча. Да, я смело говорю всем в глаза: довольно нам стоять на задних лапах перед Европой. Пусть не мы ее, а она нас боится. Пусть почувствуют, что великому, славному, здоровому русскому народу, а не им, тараканьим мощам, принадлежит решающее властное слово! Слава богу! — Завалишин вдруг размашисто перекрестился на потолок и всхлипнул. — Слава богу, что теперь все больше и больше находится таких людей, которые начинают понимать, что кургузый немецкий пиджак уже трещит на русских могучих плечах; которые не стыдятся своего языка, своей веры и своей родины; которые доверчиво протягивают руки мудрому правительству и говорят: «Веди нас!..»<br/>
<br/>
— Поль, ты волнуешься, — лениво заметила Анна Георгиевна.<br/>
<br/>
— Я ничего не волнуюсь, — сердито огрызнулся Завалишин. — Я высказываю только то, что должен думать и чувствовать каждый честный русский подданный. Может быть, кто-нибудь со мной не согласен? Что ж, пускай мне возразит. Я готов с удовольствием выслушать противное мнение. Вот, например, господину Воздвиженскому кажется смешным…<br/>
<br/>
Студент не поднял опущенных глаз, но побледнел, и ноздри у него вздрогнули и расширились.<br/>
<br/>
— Моя фамилия — Воскресенский, — сказал он тихо.<br/>
<br/>
— Виноват, я именно так и хотел сказать: Вознесенский. Виноват. Так вот, я вас и прошу: чем строить разные кривые улыбки, вы лучше разбейте меня в моих пунктах, докажите мне, что я заблуждаюсь, что я не прав. Я говорю только одно: мы плюем сами себе в кашу. Мы продаем нашу святую, великую, обожаемую родину всякой иностранной шушере. Кто орудует с нашей нефтью? Жиды, армяшки, американцы. У кого в руках уголь? руда? пароходы? электричество? У жидов, у бельгийцев, у немцев. Кому принадлежат сахарные заводы? Жидам, немцам и полякам. И главное, везде жид, жид, жид!.. Кто у нас доктор? Шмуль. Кто аптекарь? банкир? адвокат? Шмуль. Ах, да черт бы вас побрал! Вся русская литература танцует маюфес и не вылезает из миквы. Что ты делаешь на меня страшные глаза, Анечка? Ты не знаешь, что такое миква? Я тебе потом объясню. Да. Недаром кто-то сострил, что каждый жид — прирожденный русский литератор. Ах, помилуйте, евреи! израэлиты! сионисты! угнетенная невинность! священное племя! Я говорю одно, — Завалишин свирепо и звонко ударил вытянутым пальцем о ребро стола. — Я говорю только одно: у нас, куда ни обернешься, сейчас на тебя так мордой и прет какая-нибудь благородная оскорбленная нация. «Свободу! язык! народные права!» А мы-то перед ними расстилаемся. «О, бедная культурная Финляндия! О, несчастная, порабощенная Польша! Ах, великий, истерзанный еврейский народ… Бейте нас, голубчики, презирайте нас, топчите нас ногами, садитесь к нам на спины, поезжайте». Н-но нет! — грозно закричал Завалишин, внезапно багровея и выкатывая глаза. — Нет! — повторил он, ударив себя изо всей силы кулаком в грудь. — Этому безобразию подходит конец. Русский народ еще покамест только чешется спросонья, но завтра, господи благослови, завтра он проснется. И тогда он стряхнет с себя блудливых радикальствующих интеллигентов, как собака блох, и так сожмет в своей мощной длани все эти угнетенные невинности, всех этих жидишек, хохлишек и полячишек, что из них только сок брызнет во все стороны. А Европе он просто-напросто скажет: тубо, старая…<br/>
<br/>
— Браво, браво, браво! — голосом, точно из граммофона, подхватил доктор.<br/>
<br/>
Гимназисты, сначала испуганные криком, громко захохотали при последнем слове, а Анна Георгиевна сказала, делая страдальческое лицо:<br/>
<br/>
— Поль, зачем ты так при детях! Завалишин одним духом проглотил стакан вина и торопливо налил второй.<br/>
<br/>
— Пардон. Сорвалось. Но я говорю только одно: я сейчас высказал все свои убеждения. По крайней мере — честно и откровенно. Пусть теперь они, то есть, я хочу сказать, господин студент, пусть они опровергнут меня, разубедят. Я слушаю. Это все-таки будет честнее, чем отделываться разными кривыми улыбочками. Воскресенский медленно пожал плечами.<br/>
<br/>
— Я не улыбаюсь вовсе.<br/>
<br/>
— Ага! Не даете себе труда возражать? Кон-нечно! Это сам-мое лучшее. Стоите выше всяких споров и доказательств?<br/>
<br/>
— Нет… совсем не выше… А просто нам с вами невозможно столковаться. Зачем же понапрасну сердиться и портить кровь?<br/>
<br/>
— Та-ак! Пон-ним-маю! Не удостоиваете, значит? — Завалишин пьянел и говорил преувеличенно громко. — А жаль, очень жаль, милый вьюноша. Лестно было бы усладиться млеком вашей мудрости.<br/>
<br/>
В эту секунду Воскресенский впервые поднял глаза на Завалишина и вдруг почувствовал прилив острой ненависти к его круглым, светлым, выпученным глазам, к его мясистому, красному и точно рваному у ноздрей носу, к покатому назад, белому, лысому лбу и фатоватой бороде. И неожиданно для самого себя он заговорил слабым, точно чужим голосом:<br/>
<br/>
— Вам непременно хочется вызвать меня на спор? Но уверяю вас, это бесполезно. Все, что вы изволили сейчас с таким жаром высказывать, я слышал и читал сотни раз. Вражда ко всему европейскому, свирепое презрение к инородцам, восторг перед мощью русского кулака и так далее и так далее… Все это говорится, пишется и проповедуется на каждом шагу. Но при чем здесь народ, Павел Аркадьевич, этого я не понимаю. Не могу понять. Народ — то есть не ваш лакей, и не ваш дворник, и не мастеровой, а тот народ, что составляет всю Россию, — темный мужик, троглодит, пещерный человек! Зачем вы его-то пристегнули к вашим национальным мечтам? Он безмолвствует, ибо благоденствует, и вы его лучше не трогайте, оставьте в покое. Не нам с вами разгадать его молчание…<br/>
<br/>
— Позвольте-с, я не хуже вас знаю народ…<br/>
<br/>
— Нет, уж теперь вы позвольте мне, — дерзко перебил его студент. — Вы давеча изволили упрекнуть меня в том, что я будто бы смеюсь над вашими разглагольствованиями… Так я вам скажу уж теперь, что смешного в них мало, так же как и страшного. Ваш идеальный всероссийский кулак, жмущий сок из народишек, никому не опасен, а просто-напросто омерзителен, как и всякий символ насилия. Вы — не болезнь, не язва, вы — просто неизбежная, надоедливая сыпь, вроде кори. Но ваша игра в широкую русскую натуру, все эти ваши птицы-сирины, ваша поддевка, ваши патриотические слезы — да, это действительно смешно.<br/>
<br/>
— Так. Прекрасно. Продолжайте, молодой человек, в том же духе, — произнес Завалишин, язвительно кривя губы. — Чудесные полемические приемы, доктор, не правда ли?<br/>
<br/>
Воскресенский и сам чувствовал в душе, что он говорит неясно, грубо и сбивчиво. Но он уже не мог остановиться. В голове у него было странное ощущение пустоты и холода, но зато ноги и руки стали тяжелыми и вялыми, а сердце упало куда-то глубоко вниз и там трепетало и рвалось от частых ударов.<br/>
<br/>
— Э, что там приемы. К черту! — крикнул студент, и у него этот крик вырвался неожиданно таким полным и сильным звуком, что он вдруг почувствовал в себе злобную и веселую радость. — Я слишком много намолчался за эти два месяца, чтобы еще разбираться в приемах. Да! И стыдно, и жалко, и смешно глядеть, Павел Аркадьевич, на вашу игру. Знаете, летом в увеселительных садах выходят иногда дуэтисты-лапотники. Знаете:<br/>
<br/>
Раз Ванюша, крадучись,<br/>
Дуню увидал<br/>
И, схвативши ее ручку,<br/>
Нежно целовал.<br/>
Что-то мучительно фальшивое, наглое, позорное! Так и у вас. «Русские щи; русская каша — мать наша». А вы видели эти щи когда-нибудь? Пробовали? Сегодня с таком, а завтра с нетом? Вы ели ихний хлеб? Вы видали ихних ребят с распученными животами и с ногами колесом? А у вас повар шестьдесят рублей в месяц получает, и лакей во фраке, и паровая стерлядка. Так и во всем вы. Русское терпение! Русская железная стойкость! Да ведь какими ужасами рабства, каким кровавым путем куплено это терпение! Смешно даже! Русское несокрушимое здоровье, — ах, раззудись плечо! — русская богатырская сила! — у этого-то изможденного работой и голодом, опившегося, надорванного человека?.. И в довершение всего этого неистовый вопль: долой сюртуки и фраки! Вернемся к доброй, славной, просторной и живописной русской одежде! И вот вы, на смех своей прислуге, наряжаетесь, точно на святки, в поддевку, по семи рублей за аршин, на муаровой подкладке. Эх, весь ваш национализм на муаровой подкладке. Господи, а когда вы заведете речь о русской песне — вот чепуха какая! Тут у вас и море слышится, и степь видится, и лес шумит, и какая-то беспредельная удаль… И все ведь это неправда: ничего вы здесь не слышите и не чувствуете, кроме болезненного стона или пьяной икотки. И никакой широкой степи вы не видите, потому что ее и нет вовсе, а есть только потное, искаженное мукой лицо, вздувшиеся жилы, кровавые глаза, раскрытый, окровавленный рот…<br/>
<br/>
— Вам, духовенству, виднее с колокольни, — презрительно фыркнул Завалишин, но студент только отмахнулся рукой и продолжал:
И думали. Основанному на фемтотехнологиях кварковому сознанию было все равно, в какой форме пребывает материя во Вселенной и кто именно обладает примитивным разумом – люди или планеты.<br/>
Но Великое Кварковое Сознание имело веские основания поставить на людей.<br/>
Фемтотехнологии, – пояснил Аркадий. – Кварковые процессоры и адроновые фемтоботы. Следующая саморазвивающаяся разумная система. С помощью наноботов мы создали фемтоботов – вот и все. Вы зря остановились на полпути.<br/>
– Это понятно! – воскликнул Пришелец. – Но почему фемтоботы защищают вас от наноботов? Как вы этого добились?<br/>
– Никак не добивались, – усмехнулся Аркадий. – Видите ли, уважаемый гость, с молекулами-наноботами мы все-таки живем в одном мире. Простом, материальном, вещественном, конечном… Зато с кварками людям делить нечего. Это понимаем и мы – и они!<br/>
– А когда делить нечего – это залог крепкой, верной и бескорыстной дружбы! – радостно воскликнул Пришелец, протягивая Аркадию руку.»© Лукьяненко
<spoiler>Казалось бы наконец долгожданный «контакт» с инопланетным и не «антропоморфным»(вот это да!) разумом. Межпланетный сверх разум Исходный Комплекс исследовал сознание спящего ребенка. Человеческий разум оказался для него сложным, многоуровневым, и одновременно ИК счёл его слишком слабым, он сможет подавить его и питаться его энергией когда сочтет нужным. Космическому сверх разуму дела нет до контакта с людишками на корабле, ему лишь бы энергией поживиться. (Господи! Это же не по правилам! Мы же так уповаем на Тебя, а Ты нас только грабишь… — Да кто вы, лять, такие чтобы говорить о каких-то правилах и заявлять МНЕ претензии...)) В итоге космический сверх разум не выдержал одного только «Ай!» просыпающегося пацана. <br/>
Мишель Демют просто «вынес в Большой Космос» философию Фёдора Михайловича: "… а потому от высшей гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка… Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет ему почтительнейше возвращаю". </spoiler><br/>
Это первая на моем опыте НФ, где показана невозможность космического контакта не по причине противоречий человеческого способа мышления, а из-за безразличия и примитивно-утилитарного отношения к людям космического сверх разума Исходный Комплекс, кстати уничтоженного «случайно» именно «устами ребенка». имхо<br/>
Рассказ понравился интересной идеей. Ольге Владимировой спасибо за приятное прочтение!
<spoiler>«Это первая история, в которой я использовал образ человекоподобного робота. Стивен Байерли, человекоподобный робот, о котором идёт речь (хотя в рассказе я не уточняю, робот он или нет), стал моим первым шагом на пути к Р. Д. Оливо, человекоподобному роботу, который появляется в нескольких моих романах».</spoiler>
<br/>
А вот это))) я уже нашла через пять минут:<br/>
«Известные актрисы, озвучивающие книги Франсуазы Саган в России, включают Татьяну Доронину, Евгению Симонову, Инну Чурикову, Алису Фрейндлих, Елену Яковлеву и Анну Каменкову для различных аудиокниг, как правило, в форматах моноспектаклей или сценических чтений. <br/>
Примеры озвученных книг и актрис:<br/>
»Здравствуй, грусть!" и «Смутная улыбка»: Татьяна Доронина, Инна Чурикова.<br/>
«Любите ли вы Брамса?»: Евгения Симонова.<br/>
«Сигнал капитуляции»: Алиса Фрейндлих.<br/>
«Ангел-хранитель»: Елена Яковлева.<br/>
Другие произведения (например, «Немного солнца в холодной воде»): Анна Каменкова. <br/>
Конкретные актрисы могут варьироваться в зависимости от издательства и года выпуска аудиоверсии, но эти имена часто встречаются в русской озвучке Саган."
Основная идея рассказа это показать преимущества (социалистической) идеологии коллективного спасения Земли и порочность принципов рыночного индивидуализма Запада. Важен символизм названия. Планета Немезида по мнению людей несла угрозу Земле. Люди глупо и эгоистично/эгоцентрично воспринимали её и весь космос как неразумное. Возмездие (немезида) за такое мышление людей хоть и прошло мимо («Прохождение Немезиды», а не «пролёт» или «явление»), но не исчезло, оно осталось и скрыто за Солнцем. Люди не видят грозящей им катастрофы, ослепленные солнечным светом (верой в человеческий способ мышления и гносеологический метод познания бытия)<br/>
Рассказ конечно наивен, но прекрасен как утопия, как ностальгия по времени и людям, которые мечтали и верили в светлое будущее всего человечества. имхо<br/>
Автору и чтецу спасибо
<br/>
3 кг — это уже прям телескоп! не портативный точно.<br/>
<br/>
Жалко бинокль дедовский не под руками… но по ощущениям, он весил вместе с футляром примерно 2 кг… сам по себе наверное 1300-1600 гр.
Живи сегодня Чехов или Толстой, они бы раньше написали подобное произведение, и разумеется, лучше во сто крат. Я же сделал то, что смог.<br/>
Я благодарен вам за то, что прочитали, за то, что нашли силы написать, и за вашу доброту — несмотря на всё, через что вы прошли. И особенно за то, что мои чтения могли хоть немного поддержать вас в тяжёлое время. Это для меня — честь. Берегите себя.
<br/>
Иногда текст обретает собственную судьбу. Автор написал его, вложил в него нерв, противоречия, дыхание; озвучил — и вроде бы всё: произведение отправлено в плавание. Но именно в этот момент начинается самое интересное. Встреча с читателем. Там, где один услышит музыку, другой услышит скрежет. Один скажет — «потрясающе», другой — «словно написано тремя людьми». Один заплачет на финале, другой спросит — «зачем вообще тревожить Булгакова ради этого?». И вот именно в этой коллизии — жизнь литературы.<br/>
Liza пишет: «я истекала кровью вместо того, чтобы получать эстетическое наслаждение». Комментарий, который дорог любому автору. Не потому что это похвала. А потому что человек чувствовал. Он не слушал фоном, не “скроллил” вполглаза — он входил внутрь текста, проживал его вместе с героями. Странное впечатление? Прекрасно. Литература не обязана быть гладкой. Если она чуть шатает — значит, попала в опорный нерв.<br/>
Да, Liza говорит: «как будто написано тремя разными людьми». Но кто сказал, что человек обязан мыслить одним голосом? Разве внутренний мир не состоит из трёх, пяти, семи голосов одновременно? Когда человек говорит о музыке, о вере, о страхе и о смерти — он не обязан звучать одинаково. Он обязан звучать честно. А честность всегда многоязычна.<br/>
Концовка ей показалась «пронзительной, ужасной — для обоих героев». Но разве у трагедии есть победители? Трагедия — это момент, когда оба стоят на границе себя и понимают, что дальше шагают уже не как прежние. И то, что слушатель это почувствовал — значит, финал состоялся.<br/>
Далее вступает автор — и говорит о зависти. Слишком многие боятся этого слова, потому что видят в нём бытовую грязь: мелкую, липкую, тихо затаённую. Но зависть — не всегда жалкое чувство. Зависть Сальери к Моцарту — зависть высокого напряжения: зависть труда к гению, дисциплины к вдохновению, логики к вольности. Сальери не был болваном. Он был человеком, которому страшно смотреть в глаза тому, кто делает без усилия то, что ты создаёшь потом и кровью.<br/>
И Liza отвечает автору — не опровергая, а дополняя: смотрите, мол, в фильме Формана всё иначе; Пушкин исказил историю, но это не делает наблюдения менее ценными. И в этот момент видно: происходит то, ради чего создаётся литература. Не лайки. Не рейтинги. Не соцсети. Диалог.<br/>
Не между автором и читателем — между людьми, которые думают, чувствуют, спорят, сомневаются. Это и есть жизнь текста после публикации.<br/>
И вот что действительно важно: хороший рассказ вызывает не единое мнение. Он раскалывает аудиторию, создаёт два противоположных полюса. Там, где нет споров, нет жизни. Любой новый росток сначала обдувают холодные ветра — критика, недоверие, «я так не понял», «зачем вообще это написано». Но если росток выдерживает, если люди продолжают говорить — значит, он живёт.<br/>
И пусть один слышит в тексте только Чайковского, другой — Булгакова, третий — диссонанс, четвёртый — трагедию, пятый — странность, которую трудно сформулировать. Так и должно быть. Ибо любое настоящее произведение — это не монолог. Это полифония.<br/>
А полифония всегда рождается из множества голосов.<br/>
Иногда — трёх разных.<br/>
Иногда — одного, но раздвоенного жизнью.<br/>
Иногда — голосов тех, кто слушает.<br/>
И именно это превращает рассказ в настоящее событие — не потому что он всем понравился, а потому что никто не остался равнодушным.