Поиск

Земли в том краю неоднородны. Немало мест, где «каменистые земли и овраги затрудняют сельскохозяйственное использование территории, но в то же время создают условия для развития горнодобывающей промышленности.» (И тем более оно затруднялось без современной сельскохозяйственной техники, в пору ручного труда) «Неоднородность почв по плодородию здесь просто невероятная: старые разрушенные горы, пересеченная местность со смывами почвенного плодородного горизонта и выходом к поверхности магматических пород. Так, например, урожайность подсолнечника может на одном конце поля быть 34–40 ц/га, а на другом – всего 3-5 ц/га. По озимой пшенице максимальная урожайность, которую фиксировали в границах полей, составляла 80-84 ц/га, а минимальная – 10-15 ц/га. Причем, подобный разброс мог наблюдаться также в пределах одного поля.» <br/>
Разумеется, крестьянам от панов доставались отнюдь не лучшие наделы, а именно те, что и описаны у Сурожского. Путать автор ничего не может. Он сам из крестьян, и с детства обрабатывал землю и сажал пшеницу. И любил свою землю. Послушайте его рассказ «Наша нива».

Изобретатель видеомагнитофона Александр Понятов (основавший компанию Ampex, внесшую огромный вклад и в звукозапись), изобретатель телевидения Владимир Зворыкин — всё это русские офицеры-эмигранты, едва успевшие унести ноги к проклятым капиталистам, которые снабдили их всем необходимым для развития их изобретательской мысли. Оба прожили долгую и плодотворную жизнь, умерев уже в 80-х. Учитель же Зворыкина, Борис Львович Розинг, основоположник электронного телевидения, основатель всей его теоретической базы, в 1931 году был арестован по «делу академиков» «за финансовую помощь контрреволюционерам» и вскоре умер в ссылке от кровоизлияния в мозг. Разделив тем самым судьбу многих других академиков и учёных, доверившихся сталинской власти. Да и вообще очень многих простых, ни в чём не повинных людей. В том числе и из моей семьи, где есть ни за что ни про что расстрелянные, и женщина, отправленная в сибирскую ссылку с пятерыми детьми. Защищать людоеда будет лишь тот, кто сам не пострадал от его зубов, и не варился в его желудке.

Человеку – если только он не законченный эгоист – свойственно думать не только о себе. Это нормально. И, задумываясь над добровольным уходом из жизни, вполне резонно предложить человеку оглянуться вокруг и подумать о том, что будет с дорогими для него людьми, как его смерть отразится на их жизни.<br/>
Подумать не в мрачно-мечтательном плане – как все будут плакать о нём и как поймут, наконец, то, чего упорно не хотели понимать и/или принимать при жизни. Нет. Подумать чуть дальше, чем похороны и символические первые 40 дней после страшной смерти (а она действительно для самоубийцы страшная во многих смыслах). Подумать о том, как будут жить с этим жутким грузом его близкие. В том числе подумать над тем, что вероятность нового суицида в семьях, где один человек уже покончил с собой, существенно возрастает – это статистика.<br/>
<br/>
Я видел в своей жизни 4-5-летнего ребенка, еще не знающего, что его отца уже нет в живых. О том, как папа ушёл из жизни, он, возможно, и вовсе никогда не узнает. Несколько взрослых, включая меня, сидели за столом за скромными поминками, а он играл на полу, на ковре. Перед этим я видел висящий на дереве обрывок веревки, видел у следователя фото изуродованного тела, пролежавшего под снегом всю зиму. Это было очень тяжело, да. Но слёз я не смог сдержать именно глядя на этого ребёнка… <br/>
Ладно, он не узнает причин смерти отца, и, если допустить атеистическое представление о жизни, на его дальнейшую судьбу не будут влиять эти самые причины. А другие? А жена, которая искала его несколько месяцев, надеясь, что он жив? А родители, у которых это был единственный сын?..<br/>
<br/>
Нет, будет справедливо, если, размышляя над тем, «быть или не быть», человек примет во внимание не только себя, но и тех, кто рядом…

«Взяли да и убрали тупо всё со стола и пола, и легли спать...» Слова, как, например, «тупо», — для литературного русского языка не подходят. Сразу слышен «быдловский кухонный базар». <br/>
Что касается самого рассказа — абсолютный ноль по Кельвину. Там нет ничего, что могло бы зацепить чем-то слушателя. «Ужасы и мистика» — нууу...))) Детский сад, короче. Всё равно, что «Вия» (1967) называть ужастиком:)))<br/>
<br/>
Чтение также ультралюбительское пока-что. Я понимаю чтеца. У него тенор, а хочется звучать, как Владимир Антоник. Поэтому лишь на предыхании (читая, как детскую страшилку) он пытается выдавливать из себя нижнюю часть диапазона, стараясь нагнать страха. А то, что это однообразно, блёкло, скучно и неестественно… — это не важно…