Поиск

В данном цикле сказок я всего лишь исполнитель. А автор буквально ночами не спал подбирая непечатные слова так ёмко и образно характеризующие его героев и сюжетную линию. Всё же это ведь не базарная ругань пьяных дегенератов, а добрые сказки слегка приперченные остренькими, но смачными словечками, которые никогда и никуда не уйдут из нашего языка, сколько бы их не запрещали… Скоро опубликую ещё одну сказку о чертях всех мастей и рангов, в которой сложно будет запикивать мат ибо черти только на нём и говорят))). Но я постараюсь, что-нибудь придумать.

Эссе: «Когда рассказ начинает жить сам»<br/>
<br/>
Иногда текст обретает собственную судьбу. Автор написал его, вложил в него нерв, противоречия, дыхание; озвучил — и вроде бы всё: произведение отправлено в плавание. Но именно в этот момент начинается самое интересное. Встреча с читателем. Там, где один услышит музыку, другой услышит скрежет. Один скажет — «потрясающе», другой — «словно написано тремя людьми». Один заплачет на финале, другой спросит — «зачем вообще тревожить Булгакова ради этого?». И вот именно в этой коллизии — жизнь литературы.<br/>
Liza пишет: «я истекала кровью вместо того, чтобы получать эстетическое наслаждение». Комментарий, который дорог любому автору. Не потому что это похвала. А потому что человек чувствовал. Он не слушал фоном, не “скроллил” вполглаза — он входил внутрь текста, проживал его вместе с героями. Странное впечатление? Прекрасно. Литература не обязана быть гладкой. Если она чуть шатает — значит, попала в опорный нерв.<br/>
Да, Liza говорит: «как будто написано тремя разными людьми». Но кто сказал, что человек обязан мыслить одним голосом? Разве внутренний мир не состоит из трёх, пяти, семи голосов одновременно? Когда человек говорит о музыке, о вере, о страхе и о смерти — он не обязан звучать одинаково. Он обязан звучать честно. А честность всегда многоязычна.<br/>
Концовка ей показалась «пронзительной, ужасной — для обоих героев». Но разве у трагедии есть победители? Трагедия — это момент, когда оба стоят на границе себя и понимают, что дальше шагают уже не как прежние. И то, что слушатель это почувствовал — значит, финал состоялся.<br/>
Далее вступает автор — и говорит о зависти. Слишком многие боятся этого слова, потому что видят в нём бытовую грязь: мелкую, липкую, тихо затаённую. Но зависть — не всегда жалкое чувство. Зависть Сальери к Моцарту — зависть высокого напряжения: зависть труда к гению, дисциплины к вдохновению, логики к вольности. Сальери не был болваном. Он был человеком, которому страшно смотреть в глаза тому, кто делает без усилия то, что ты создаёшь потом и кровью.<br/>
И Liza отвечает автору — не опровергая, а дополняя: смотрите, мол, в фильме Формана всё иначе; Пушкин исказил историю, но это не делает наблюдения менее ценными. И в этот момент видно: происходит то, ради чего создаётся литература. Не лайки. Не рейтинги. Не соцсети. Диалог.<br/>
Не между автором и читателем — между людьми, которые думают, чувствуют, спорят, сомневаются. Это и есть жизнь текста после публикации.<br/>
И вот что действительно важно: хороший рассказ вызывает не единое мнение. Он раскалывает аудиторию, создаёт два противоположных полюса. Там, где нет споров, нет жизни. Любой новый росток сначала обдувают холодные ветра — критика, недоверие, «я так не понял», «зачем вообще это написано». Но если росток выдерживает, если люди продолжают говорить — значит, он живёт.<br/>
И пусть один слышит в тексте только Чайковского, другой — Булгакова, третий — диссонанс, четвёртый — трагедию, пятый — странность, которую трудно сформулировать. Так и должно быть. Ибо любое настоящее произведение — это не монолог. Это полифония.<br/>
А полифония всегда рождается из множества голосов.<br/>
Иногда — трёх разных.<br/>
Иногда — одного, но раздвоенного жизнью.<br/>
Иногда — голосов тех, кто слушает.<br/>
И именно это превращает рассказ в настоящее событие — не потому что он всем понравился, а потому что никто не остался равнодушным.

сказки не сильно востребованы чтецами, это только ЧеИзС душевный человек, что помнит детство и Маленький Фонарщик, что ведом юношеской пронзительностью — остальные, всё больше, гонятся за популярными жанрами, где места для души маловато