Ваша история про Чаадаева безупречна хороша, спасибо. А юмор нынче может быть только таким.

Увы, философы не сами сели на пароход. А потому не так все и весело.

В остальном так же — назвать все своим, а потом разбомбить.

А сейчас, во время войны, эта «шутка» звучит еще и очень цинично.

Положенных традиционному святочному рассказу добрых сказочных чудес здесь искать не стоит по причине отсутствия у Чехова благодушного оптимизма в отношении перспектив человечества вообще и человеческой натуры в частности))
Забавно, что Черт Иванович здесь совсем как гоголевский черт в «Вечерах на хуторе…», то есть «совершенный немец».

Еще один из новогодних рассказов-розыгрышей Чехова, который, подобно «Рассказу старшего садовника», провоцирует читателя на серьезную философию о целях жизни и назначении человека, однако «серьезность» эта оказывается иллюзией и не единожды в рассказе разоблачается.
Сюжет построен на парадоксах, но так, что, даже дав неожиданную развязку, Чехов тем не менее финал оставляет открытым, а читателя ― в легкой озадаченности от того, правильно ли им понят смысл)).

Картина в самом начале ― одиноко белеющая в степи невеселая станция и удаляющийся от нее и замирающий шум поезда, сама степь, бесконечная и бесконечно однообразная, одинокие птицы над равниной, движения крыльев которых нагоняет дремоту, ― и есть метафора жизни в этом рассказе.
Сначала восторженность и экзальтация от вдруг почувствованных простора и свободы, ожидание новой жизни и нового счастья, но одновременно сомнения и страх перед однообразием, этим чудовищем, которое может поглотить новое счастье, обратить его в ничто. Затем досада от того, что ничего не происходит, переросшая в злобу на себя и на всех, тоска, отвращение и скука, скука, скука…
И вполне закономерный выбор героини в конце.

Тщетно пыталась найти хоть одну из увиденных вами «небольших юмористических мыслей» героини. Мысли ее на протяжении всего рассказа серьезны и даже чересчур, что делает ее в конце концов персонажем довольно скучным.
Вот тетка ее действительно потешна и абсолютно карикатурна, но в ее адрес шутит не Вера, а сам Чехов.
Да и конфликт здесь не между просвещением и невежеством, а между желанием полноценной, настоящей жизни и невозможностью ее не только в данных реальных обстоятельствах, но именно еще и у самой героини, никак не дотягивающей до своих высоких идеалов))

Ну вот, отлично же. Все точно.

Превосходный рассказ. И прекраснейшая иллюстрация того, что чистого реализма в русской литературе, за исключением натуральной школы, не было вовсе.
Но в этом рассказе Чехова концентрация символического в деталях и образах особенная.
Да вот хоть нарочито неправдоподобные, гротескные, почти гоголевские подробности смерти жадного и хитрого барина (отца самоубийцы), который помер ― лопнул, «так и лопнул вдоль».
Символично и построение фабулы, в которой действие, начавшись в одном месте, поплутав в метели и забредя в другие места, вновь возвращается в исходную точку, то есть движется по замкнутому кругу, а оттого все вопросы и проблемы в рассказе так и остаются неразрешимыми.
Все смешалось не только в воздухе во время метели, но и в самих людях, и все страшно, и все хаос, и все темное и тяжелое ― бесконечно в этом круговороте жизни.
Тьма черной страшной избы с покойником также символична, ее сменяет ослепительный свет освещенных улиц больших городов, но он видится только в мечтах, да и ярко освещенный дом фон Тауница с шумом и веселым смехом ― в итоге тоже фикция.
И выходит, что жизнь ― это сон, который снится герою не один раз, в нем много сказочного, но главное, что в нем «мы идем, мы идем, мы идем…» куда-то. «Метель, и больше ничего...»

Да все вы прекрасно поняли про жизнь насекомых на этом сайте.
«Перекапывание старья» вещь полезная. Чтобы мозги не выхолащивались вот так, как ваши. Ну, и к тому же как раз теперь провожу для себя в некотором роде ревизию русской литературы, ко многому меняя отношение. И мне это и интересно, и важно.
А вот вы, которому так во всем этом неуютно, вообще непонятно зачем сюда заглянули. Никто ж не неволил.
Бесцельность своей жизни (лжестрадания ваши ведь от этого?) не переносите на других.
Простите, отвечать больше не буду.

Вот вы, Епифан, обвинили Набокова в пошлости. Вероятно, считая себя свободным от нее?
Есть такое явление в природе ― трофобиоз. Штука весьма полезная и необходимая. В природе. Не у людей. У людей она отвратительна.
И, к сожалению, заразительна. Особенно в парцелляции)))
Да и в свете, так сказать, современных интерпретаций, муравей, вот хоть в баснях дедушки Крылова, существо благородное, но весьма-весьма амбивалентное.
Тля же ― тля и вовсе тварь мерзейшая.
Однако муравью с ней комфортно, и хоть он вроде как сам не циник, но даже весело. Думаю, вы прекрасно поняли, о чем я.
Sapienti sat.
Веселитесь и дальше.

Эк вас сильно зацепило. Но вот только опять у вас ― все мимо. В разговоре о литературе (не писателях) нужно опираться на текст, а не на свои домыслы. А тексты вы не читаете и не знаете (конечно же, это ваше право). Но только и рассуждать об этом в таком случае не следует. Любая мысль о литературном произведении должна подкрепляться именно текстом, иначе выйдет то, что выходит у вас. И не имеет в данном случае значения, когда он создан. Речь вовсе не об этом.

И не следовало бы вам обнажать все худшее в себе, переходя на личности. Не зная в принципе ничего о своем собеседнике. Очень уж низкопробно вышло.

Вот ведь кто прочтет эти ваши суждения о литературе, здесь ли или в иных местах, и ненароком подумает, как это глубокомысленно. А у вас очень многое (не все, к счастью) ― мимо смыслов.
Не потому, что неспособны понять, а потому что привыкли уже конструировать лжеконцепции на пустом месте (элементарно из-за того, что рассуждаете, не читая и не зная).
Напридумывали себе ерунду про толстых, чеховых и про то, что они писали (про Кафку у вас тоже почти все было мимо, но мне как-то неловко было уж совсем откровенно вам об этом говорить), и предподносите всем как знание.
Вы тем самым не лучше, нет, не Набокова даже, а вашего представления о нем, и весьма как раз иногда и напоминаете один из чеховских типажей ― героя-резонера, говорящего много, пусто и в никуда.
С удовольствием лайкну что-нибудь, что мне покажется интересным, да хоть мемуарное, к примеру, про дедушку, но не эту чепуху.

Понятно, не читали вы эту повесть.

Ну, я бы, Епифан, предпочла поговорить о Чехове и его повести «Моя жизнь». Набоков с его критерием именно тут был весьма кстати, вовсе не претендуя на универсальность. А что в принципе каждый сам для себя решает, то это дело его совести и вкуса.

И каких только пристрастий, увлечений, отклонений, причуд и странностей ни было у русских писателей. Тут только один Чехов и прошел бы проверку на прочность. А потому, как говорится, и бог с ними. То, что ими написано, куда важнее и интереснее.
Хотя вот кто-то предпочитает покопаться в «личном», тут уж и не до литературы вовсе, потому что о ней-то как раз сказать нечего.
Набоков был очень пристрастен в литературных оценках. Вот и у Гоголя предлагал вести отсчет с «Шинели» и «Мертвых душ», не признавая у него ничего раннего, прямо-таки содрогаясь при одном воспоминании об этом. И Пастернаку не простил, потом еще и в «Аде» съязвил в его адрес.
Это не мешает признавать самого Набокова большим писателем. Хотя я лично, при всей любви к нему, предпочитаю, например, Газданова.
А набоковский критерий пошлости все ж таки работает.

Если говорить о повести Чехова, а речь именно о ней, то все описанное в ней пошлое и поддельное легко подтверждается. Высокопарность речей отца ― его бездарностью (он и в самом деле проектирует абсолютно некрасивые и неудобные для жизни дома), его якобы значительные мысли о высоком ― низкими инстинктами и жестокостью по отношению к детям и т. д. и т. п.
А вот что касается литературы, которую Набоков предостерегающе называл одним из питомников пошлости, то в разговоре о ней, безусловно, может идти речь о субъективности, но и она во многом зависит и от читательского опыта, и от сформированного этим опытом вкуса.

Набоков когда-то дал определение пошлости. Если свести его к одному слову, то это ― подделка. Мнимо красивое, мнимо значительное, мнимо увлекательное, мнимо смешное ― пошло.

Отец главного героя ― Мисаила (именно так «возвышенно-красиво» назвал он своего сына, а дочь ― Клеопатрой) ― восхищается откровенно дурными и фальшивыми стихами, отзываясь о них, как и о многом другом, слащаво округляя фразы, приправляя все высокопарными метафорами и про святой огонь в душе, и про звезды и миры, и про ничтожность человека в сравнении со вселенной, и прочими «красивостями».
Жизнь, которую не хочет вести главный герой, но которая ему навязывается семьей и окружением, ― ненастоящая, в ней все ― поддельное.
Отец ― архитектор, который за последние двадцать лет не построил ни одного порядочного дома. Укоренившаяся пошлость становится стилем города.
Главный герой, возможно, и неудачник. Но он выбирает свою жизнь, а не ее имитацию. Он убежден в том, что тот прав, кто искренен. Он честен, и, каков бы ни был, он один во всей повести настоящий.

Тут ведь такое дело. В случае Кафки. И не только. Оно ведь, главное, видеть зло там, где оно есть, а не где его пропагандируют.
И не присоединяться к мерзавцам.
И даже просто им не подыгрывать. Верно?