Абдуллаев Джахангир – Сказание о Собирателе Земель Русских
Абдуллаев Джахангир
100%
Скорость
00:00 / 38:50
Сказание о Собирателе Земель Русских_01
38:12
Сказание о Собирателе Земель Русских_02
Описание
«Сказание о Собирателе Земель Русских» — сатирическое и ироническое произведение о том, как Великий Собиратель строит свою «великую политику», а народ, одновременно восторгаясь и тревожась, подхватывает его ритм, превращаясь в мини-Собирателей. Через юмор, гиперболу и стёб автор высмеивает культ величия, патриотический страх, «духовные скрепы» и абсурдную логику внешних врагов, показывая, как общество само воспроизводит тревогу и величие своего героя. Вечная тревога, вечное величие, вечный хохот — вот атмосфера сказания, в котором и политика, и психология народа превращаются в комедию абсурда.Анализ произведения «Сказание о Собирателе Земель Русских»
Произведение представляет собой острую политическую сатиру и притчу-аллегорию, высмеивающую механизмы диктатуры, пропаганды, культа личности и коллективного невроза в обществе, одержимом идеей «величия».
1. Жанр, Стиль и Тон
• Жанр: Сатирическое сказание, притча, комедия абсурда.
• Стиль: Ироничный, гротескный, с использованием гиперболы и «стёба». Язык нарочито простой, имитирующий народную риторику и медийные штампы.
• Тон: Смех сквозь страх. Автор добивается комического эффекта, описывая ужасные вещи в тривиальных, почти бытовых терминах (например, войны как «коллекционные карточки» или «любимый сериал»).
2. Ключевые Образы и Концепции
A. Великий Собиратель (Протагонист)
Это аллегорический образ диктатора, чья единственная мотивация — рейтинг.
• Политика как Театр: Его действия (войны, паузы перед камерой, поднятые брови) — это перформанс, направленный исключительно на рост популярности. Война для него — «шоу» и «национальный атрибут».
• Рейтинг как Мораль: Для него не существует моральных, экономических или социальных последствий; важен только «счётчик рейтинга» и «аплодисменты».
• Цинизм: «Чем меньше мозгов — тем больше аплодисментов» — эта внутренняя мысль Собирателя раскрывает его отношение к народу как к инструменту для достижения личного величия.
B. Народ (Общество)
Народ не является невинной жертвой; он — активный соучастник и потребитель пропаганды.
• Коллективный Невроз: Общество живет в состоянии «величия и тревоги одновременно». Страх перед врагами становится национальным ритуалом и источником гордости («Гордись, что боишься»).
• Имитация Страха: Народ активно ищет врагов, чтобы не потерять ощущение своей значимости. Спокойствие запрещено «законом патриотической логики».
• Мини-Собиратели: В последнем эпизоде народ сам перенимает привычки лидера, начиная «собирать» врагов и «захватывать» чужие скамейки, что символизирует полное усвоение и воспроизводство навязанной сверху паранойи.
C. Враги (Катализатор)
Враги в сказании не являются реальными противниками; они — абстрактная функция пропаганды.
• Вездесущность Абсурда: Враг скрыт в утюге, йогурте, прогнозе погоды, котах и дожде. Этот гротескный перечень показывает, что реальный враг не нужен — достаточно создать атмосферу тотальной паранойи.
• Функция Врага: Существование врага оправдывает любое действие Собирателя, поддерживает высокую тревогу и, следовательно, высокий рейтинг.
D. Духовные Скрепы (Механизм контроля)
«Скрепы» — это инструменты идеологического контроля, которые склеивают общество.
• Слияние Идеологий: Скрепы объединяют Церковь (молитва за величие), Историю (мы всегда правы, предки побеждали всех) и Коллективную Тревогу (враг повсюду).
• Скрепа Самообвинения: Самая циничная скрепа, которая заставляет гражданина бояться самого себя («Если ты не боишься врага — значит, ты враг самому себе»), обеспечивая внутреннюю цензуру.
3. Основная Идея (Сатирический Удар)
Основной сатирический удар направлен на демонстрацию того, как политика и война превращаются в популярное развлечение (ток-шоу) для масс, а страх становится национальной валютой. Автор показывает порочный круг, в котором:
Рейтинг → Война → Тревога → Величие → Аплодисменты → Рейтинг
Народ добровольно обменивает мир и здравый смысл на чувство «национального триумфа», которое требует постоянного ощущения страха и новых «побед». Истинные последствия (хаос, разрушение, пустые полки) игнорируются, потому что важнее сохранить «ритуал восхваления».
4. Художественное Заключение
«Сказание» — это жесткое и актуальное произведение, которое через юмор и абсурд обнажает глубокие проблемы российского общества: готовность принять ложь и насилие ради иллюзии собственной значимости и страх перед тишиной и спокойствием, которые воспринимаются как отсутствие патриотизма.
Добавлено 3 декабря 2025
akniga.org/abdullaev-dzhahangir-kazanskiy-rezonans-operatory-tishiny
Вечер на кухне в доме Марата-абзый тянулся медленно, густо настаиваясь на аромате чабреца и свежих баурсаков. Свет низкой лампы выхватывал из полумрака большой пузатый чайник и мерцающий экран ноутбука, перед которым замер Вират. Его пальцы так быстро летали по клавиатуре, что казалось, он сам пытается угнаться за ритмом прочитанного текста.
— Нет, вы только послушайте, что тут дальше в Сказании! — Вират с жаром развернул ноутбук к остальным. — Там написано: если ты не боишься врага, значит, ты враг самому себе. Это же гениально и страшно одновременно. Получается, спокойствие теперь — это государственное преступление!
Марат-абзый не спеша поднял пиалу, прищурился на поднимающийся пар и осторожно подул на золотистую поверхность чая.
— Вират, сынок, ты вот это всё читаешь, а я вспоминаю, как в детстве мы грозы боялись, — голос старика звучал ровно, с той глубинной тишиной, которая бывает только у людей, видевших жизнь без прикрас. — Но мы боялись молнии, потому что она дерево может расщепить или дом поджечь. Понимаешь? Был смысл в том страхе. А тут автор пишет, что люди боятся дождя, потому что он якобы шпионские планы строит. Это же болезнь, сынок, когда сама природа врагом становится.
Шухрат, до этого сидевший неподвижно и что-то чертивший пальцем на скатерти, задумчиво поднял голову.
— Марат-абзый, так в этом и весь фокус, — проговорил он, подбирая слова. — Там же прямо сказано: гордись, что боишься. Боишься — значит, любим Собиратель. Страх в этой истории склеивает людей лучше любого клея. Если мы все вместе начнем бояться даже неправильного йогурта в магазине, нам начнет казаться, что мы — одно целое, одна великая сила.
В дверях кухни появилась Эльвира. Она поправила край яркого платка и, лукаво прищурившись, окинула взглядом серьезных мужчин.
— Шухрат, джаным! Опять вы этот патриотичный пирог обсуждаете? — она подошла к столу и звонко рассмеялась. — Я вот слушала вас из коридора. Там в книжке этой написано, что даже кошки стали подозрительными. Наш Мурзик вчера тоже на муху как-то странно смотрел — может, он тоже отчет в Кремль пишет?
Вират не выдержал и улыбнулся, глядя на тетушку.
— Эльвира-апа, смех смехом, а там люди в тексте реально начинают захватывать соседние скамейки во дворе. Это же про то, как мы сами незаметно становимся маленькими тиранами. Вместо того чтобы соседу руку протянуть или забор помочь поправить, мы присматриваемся: а не шпион ли он?
Марат-абзый со стуком поставил чашку на стол и выпрямился.
— Вот в этом и кроется главный обман Собирателя, — твердо произнес он. — Он обещает величие, а дает только вечную тревогу. Истинное величие — это когда ты соседа своего не боишься, а уважаешь. А если ты стал мини-Собирателем на собственной кухне, то ты уже не хозяин себе, а просто раб этого самого рейтинга, о котором автор столько пишет.
Шухрат внимательно посмотрел на старика.
— Значит, чтобы не превратиться в персонажа этой саги, нужно просто… не лайкать страх?
— Нужно просто помнить, Шухрат-джан, что солнце на небе светит для того, чтобы помидоры у нас в огороде росли, а не для того, чтобы какой-то там враг что-то под ним готовил, — Марат-абзый едва заметно улыбнулся одними уголками глаз. — Сатира эта — она как горькое лекарство. Сначала морщишься, плеваться хочется, а потом понимаешь: если ты еще можешь над всем этим абсурдом смеяться, значит, Скрепа самообвинения на твоей шее еще не затянулась.
Эльвира решительно подставила Марату-абзый тарелку с горой горячих баурсаков.
— Вот и правильно, — подытожила она, наливая свежий чай. — Пейте, пока не остыл. А врагов в утюгах пусть ищут те, кому заняться больше нечем. Шухрат, джаным, положи Марату-абзый еще баурсаков, а то за этими разговорами совсем про ужин забыли!
Житейская мудрость Марата-абзый и легкий смех Эльвиры витали над столом, постепенно растворяя ту густую, липкую атмосферу паранойи, которую принес с собой текст из соцсети.
— Марат-абзый, — произнес Вират, не отрываясь от экрана, — а ведь если я вставлю это в “Сказание”, то получится, что у этой истории есть выход. Не только вечный хохот над абсурдом, но и вот этот ваш чай, этот покой.
Марат-абзый подложил еще одну щепку в самовар, если бы тот был здесь, но пока просто поправил уютно гудящий чайник.
— Пиши, балам, — отозвался он. — Только не забудь добавить, что настоящая крепость — это не та, которую флот охраняет, а та, что внутри человека.
Глава: Крепость на чайном листе
Айрат смотрел на экран, где светился комментарий Артура о том, что людям «не важно» и им «ясно как Божий день», что нужно только воевать. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот самый Автор, который не просто фиксирует абсурд, а выносит ему приговор.
— Ты погляди, — Айрат повернул ноутбук к Шухрату, — Заводов пишет, что если иранцы, или мы, или кто угодно не готовы стать профессиональными убийцами «какая бы страна ни была», то нам конец. Он называет это реализмом. Но какой же это реализм, если в его мире нет места самому человеку?
Шухрат нахмурился, вчитываясь в строки о «резне как свиней».
— Это не реализм, Айрат-абзы, — глухо отозвался он. — Это клиника. Человек так сильно зажмурился от страха перед будущим, что готов выколоть глаза всем остальным, чтобы не видеть их сомнений.
— Марат! — Айрат обратился к другу. — Вот ты говоришь — мужество. Артур пишет, что мужество — это воевать за любую власть, лишь бы не пришла чужая. А я хочу написать, что высшее мужество — это когда тебе «важно». Важно, чего хочет человек, важно, не превращаешься ли ты сам в того, кого боишься.
Марат отставил пиалу. Его взгляд стал острым и глубоким.
— Артур этот… он ведь думает, что он стоит на твердой земле истории, — неспешно начал он. — А на самом деле он стоит на болоте из крови, которую оправдывает. Он пугает Иерусалимом одиннадцатого века, чтобы мы не заметили, как в двадцать первом веке у нас душу вынимают. Ты напиши так, Айрат: когда человеку становится «не важно», чего хочет его ближний — страна кончается. Остается только территория, населенная «мини-собирателями», которые кусают друг друга за пятки от великого страха.
— Да, — Айрат быстро застучал по клавишам. — Я так и напишу. Против кого воевать? Против тех, кто хочет превратить твой мозг в Сектор Газа, выжечь там всё живое и оставить только одну команду: «Аплодируй и бойся».
Эльвира, нарезая свежий хлеб, вдруг замерла с ножом в руке.
— Шухрат, джаным, — тихо сказала она, — а ведь если таким, как этот Артур, станет «не важно», то они и нас с вами в эти свои летописи запишут как «потери, которые были необходимы». Страшно это, когда человеку «не важно».
— Вот поэтому мы и здесь, Эльвира, — Айрат закрыл крышку ноутбука с коротким щелчком. — Пока нам важно, пока нам больно, пока мы можем отличить Божий день от пропагандистского прожектора — Сказание не закончено. И Собиратель над нами власти не имеет.
Марат-абзый улыбнулся, глядя на своих близких.
— Ну, раз с Артуром разобрались, давайте чай допивать. У него там флоты, а у нас — баурсаки. Посмотрим еще, что крепче окажется в долгую зиму.
Живи сегодня Чехов или Толстой, они бы раньше написали подобное произведение, и разумеется, лучше во сто крат. Я же сделал то, что смог.
Я благодарен вам за то, что прочитали, за то, что нашли силы написать, и за вашу доброту — несмотря на всё, через что вы прошли. И особенно за то, что мои чтения могли хоть немного поддержать вас в тяжёлое время. Это для меня — честь. Берегите себя.
Не-ет, что вы, сам народ не может быть разный, по определению — если это, конечно, «народ». Сейчас этот народ в общем порыве ностальгирует по СССР, на чувствах которого играет «Собиратель». Ну, а те, кто громче орет — так называемые «ура-патриоты», они были, есть и всегда будут, чтобы создавалось не самое лестное впечатление об этом народе.
А умение обобщать — сегодня редкий дар, скажу я Вам, несмотря на то, что отработке этого логического приема уделяется много времени в образовательной системе.
Почему дар?
Настоящее обобщение требует умения отсекать лишнее. Как, скажем, в рассказе Чехова «Счастье»: можно пересказать сюжет (пастухи ищут клад), а можно обобщить до трагедии человеческого существования.
Ну, а ежели Вам не по душе слово «народ», то мысленно замените его на то слово, какое вам по нутру. Я же, как автор произведения, это слово оставлю на его законном месте. )
«Хотят ли русские войны?» — вот, в чем вопрос! Даже если не хотят, но воюют. И не потому что кто-то на них напал, а потому что «Собиратель» так решил под видом СВО. Но люди гибнут, и будут гибнуть.
Вы так подробно, не без страсти поведали о чудодейственной силе всяких гебешных штучек; старые методички на сказочный лад, так сказать. Вы опоздали с этим сказанием лет этак на 100 или даже на 1000. Народ верит не в ура-патриотизм и величие, а в презрение к патриотам, иногда мастерски разыгранного по системе Станиславского, но чаще доставшегося по инерции от СССР. И отталкивается от противного: дескать ,, Что этот сопляк ( условный) из себя мнит?''' Вы, кстати, тоже верите в силу презрения. Ваше сказание о ксенофобии. Мягко говоря, преувеличено. Чаще всего это защитная реакция ( от уличений в кремлёвских проектах, в чинопоклонение и т.п).
У автора всё очень поверхностно и нет даже базового набора знаний по вопросу над которым он юморит и стебётся.
Хотя он мог бы поюморить и постебаться над геноцидом палестинцев в секторе Газа, например… или над резней муслимов в Иерусалиме во время I Крестового похода, когда по городу реально текла кровь и доходила по щиколотку, по свидетельству летописца Франков. Казалось бы та самая тема для автора, чтобы от души постебаться над иллюзорностью внешних угроз… но нет он выбирает тему где абсолютно некомпетентен, а именно «ужасный русский шовинизм».
Люди гибнут и всегда будут гибнуть… вопрос только как именно это будет происходить.
Как гибнут палестинцы в секторе Газа сейчас, либо как в Иерусалиме XI века, где крестоносцы резали мусульманское население как свиней и сваливали их тела просто в кучи как мусор…
Вопрос не в том хочет ли народ воевать, вопрос в его готовности и способности к этому виду деятельности.
Сейчас, кстати, можно еще от души постебаться над Ираном и его народом… хочет он того или не хочет, но если он не найдет в себе мужества воевать, то для него всё будет очень печально.
Просто поверь…
Но они менжуются и всё еще пытаются договориться, хотя уже и так понятно, что их будут только уничтожать.
Сцена
«Айрат слушал, как Вират зачитывает этот новый пассаж от Заводова, и на его губах играла та самая тонкая, едкая улыбка, которой он наделял рассказчика в своем «Сказании».
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, откидываясь на спинку стула. — Как складно у него (у Артура Заводова) получается. Весь мир для него — это просто карта, где одни «уничтожают», а другие «менжуются». Ни людей, ни судеб, ни сомнений — только флот у берегов и единственный выход: стрелять первым.
Марат-абзый молча подлил чаю, жестом приглашая племянника продолжать.
— Артур пишет, что иранцам «уже и так понятно», что их будут уничтожать, — Айрат прищурился, словно вглядываясь в невидимого собеседника. — Это ведь любимый прием „Собирателя“. Помнишь главу про «Превентивный восторг»? Нужно убедить человека, что его завтрашняя смерть — вопрос решенный, и тогда сегодня он добровольно прыгнет в любую пропасть, которую ты назовешь «путем к спасению». Артур злится, что люди «менжуются», то есть — о ужас! — пытаются договориться. Для него попытка избежать большой крови — это слабость, а не мудрость.
— Он торопит смерть, — тихо заметил Марат-абзый, глядя в окно на засыпающий сад. — Как будто ему скучно ждать, пока политики говорят.
— Именно, — Айрат кивнул. — Ему нужен финал. В его мире «договариваться» — значит проигрывать. Он не понимает, что «превратить страну в Сектор Газа» можно двумя способами: либо извне, либо изнутри, когда ты сам превращаешь свой народ в армию смертников, у которых нет завтрашнего дня, а есть только «готовность к виду деятельности», как он выразился раньше. Артур уверен, что мужество — это отсутствие сомнений. А я думаю, что мужество сегодня — это как раз иметь смелость «менжеваться», искать выход там, где тебе со всех сторон кричат: «Стреляй!».
Айрат пододвинул к себе лист бумаги и быстро набросал несколько строк.
— Знаешь, что бы я ему ответил? Я бы сказал: Артур, вы так боитесь, что вашу страну превратят в руины, что готовы сами превратить её в казарму еще до первого выстрела. Вы защищаете жизнь, воспевая гибель. В «Сказании» Собиратель тоже кормит народ страхом, чтобы они не заметили, как их мир сужается до размера прицела. Ирану, России, да кому угодно, нужно воевать не «против тех», а «за то», чтобы остаться людьми, способными на диалог. А «просто верить» в неизбежность уничтожения — это самый легкий способ это самое уничтожение приблизить.
Марат-абзый похлопал его по плечу.
— Ты прав, дружище. Кто ищет только врагов — тот всегда находит войну. А кто ищет выход — тот хотя бы сохраняет надежду. Пей чай, Айрат. Пока мы обсуждаем это здесь, за этим столом, мы еще не превратились в персонажей, которые видят в небе только цели для ПВО, а не солнце.
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, и голос его звучал как обнаженный нерв, — вот она, высшая точка цинизма. «Я не знаю, чего хотят персы… да это и совсем не важно». В этой фразе — вся суть тех, кто оправдывает Собирателей. Ему плевать на живых людей, на их волю, на их боль. Для него народ — это просто мясо, которое обязано «воевать за страну», даже если эта страна превратилась в клетку, которой правят, как говорит Анна, мракобесы.
Айрат встал и подошел к окну, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть там те самые авианосцы, которыми пугал Артур.
— Заводов говорит: «какая бы она ни была», — продолжал Айрат, не оборачиваясь. — То есть, если власть тебя убивает, если она лишает тебя будущего, ты все равно должен за неё умирать, иначе — «судьба палестинцев». Это же классическая ловушка, Марат-абзый! Собиратель в моем «Сказании» именно так и держит людей: он создает ад внутри, пугая адом снаружи. И Артур радостно подпевает: «Не важно, что вас уничтожают ради власти, главное — будьте готовы убивать других, а не то придут чужие и убьют вас». Это логика заложника, который полюбил своего тюремщика из страха перед улицей.
Марат-абзый медленно поднял глаза на друга.
— Страшные слова говорит этот Артур, Айрат. «Не важно, чего хотят люди». Если желание человека жить в мире и правде — «не важно», то зачем тогда вообще нужна страна? Страна — это ведь не флаг на палке и не пушки у берега. Это люди. Если ты готов положить всех людей, чтобы спасти «страну какая бы она ни была», ты спасаешь пустое место. Кладбище ты спасаешь, а не страну.
— Именно, — Айрат резко обернулся. — Этот Заводов называет это «ясным как Божий день». Но Божий день — это свет, а у него — тьма. Он пророчит гибель всем, кто не хочет быть винтиком в военной машине. В «Сказании» есть момент, когда люди начинают верить, что их единственная функция — это «аплодировать рейтингу в ожидании конца». Артур — живое воплощение этого текста. Он не видит альтернативы между тиранией и резней. Он отказывает людям в праве искать третий путь — путь человечности.
Шухрат, до этого тихо сидевший в углу, вдруг подал голос:
— Марат-абзый, а ведь Артур этот… он ведь сам боится. Его пафос — это просто крик от ужаса. Он так боится «судьбы палестинцев», что готов оправдать любых мракобесов, лишь бы они обещали его защитить. Он добровольно надел на себя «скрепу самообвинения».
— Ты прав, Шухрат-джан, — вздохнул Марат-абзый. — Он думает, что мужество — это готовность встать в строй под любым знаменем. А настоящее мужество — это сказать: «Мне важно, чего хотят люди. И я не буду воевать за тьму, даже если мне обещают, что тьма — это единственный щит».
Айрат сел обратно за стол и решительно придвинул к себе блокнот.
— Знаешь, что бы я посоветовал Автору написать в новой главе? Я ему посоветовал бы написать о том, как «мини-собиратели» спорят с тенями. О том, как они меряют жизнь чужими трагедиями, забывая, что самая большая трагедия — это когда тебе становится «не важно», чего хочет твой брат, твой сосед или человек на другом конце земли. Артур думает, что он реалист. А он просто пленник в мире, который сам же и раскрасил в цвета крови и пепла. Нам нужно беречь свой «Божий день», Марат-абзый. Тот, где люди важнее авианосцев.
Попробую ответить по пунктам:
1. О «поверхностности» и «истории вопроса»: сатира — это не учебник истории и не аналитическая записка МИДа. Это зеркало, выставленное перед обществом здесь и сейчас. Чтобы увидеть, как человек ищет «врагов» в собственном холодильнике или в прогнозе погоды, не нужно изучать походы крестоносцев — достаточно выйти на лестничную клетку или включить телевизор.
2. О выборе тем: вы предлагаете мне иронизировать над кровью в Газе или Иерусалиме. Но в этом и кроется ловушка, которую я описываю в «Сказании»: для персонажей моего произведения чужая гибель — это лишь «контент», повод для лайков или оправдание собственных действий по принципу «а вот у них еще хуже». Сатира направлена не на саму смерть, а на тех, кто превращает её в «национальный вид спорта» и инструмент для поднятия рейтинга.
3. О «готовности воевать» и мужестве: вы пишете, что вопрос в способности народа к «этому виду деятельности». Моё произведение как раз о том, что происходит с душой народа, когда «способность воевать» заменяет собой способность мыслить, сопереживать и просто мирно жить с соседом. Когда мужество подменяется паранойей, а величие — страхом перед дождем, — это не сила, это глубокий общественный недуг.
4. О «русском шовинизме»: В тексте нет нападок на народ. Есть высмеивание механизмов, которые делают из людей «мини-Собирателей», заставляя их захватывать соседские скамейки вместо того, чтобы строить свою жизнь. Это не вопрос национальности, это вопрос человеческого достоинства в условиях тотальной пропаганды.
Вы призываете «просто поверить», что мир жесток. Я же призываю просто увидеть, что когда страх становится «духовной скрепой», человек теряет самое главное — самого себя.
головы прекраснодушных мыслителей и мечтателей оказываются насаженными на пики.
Такова Объективная Реальность… и тех кто радостно скачет на розовом пони в облачках своих иллюзий, она в любом случае рано или поздно поцелует в лоб.
«Для него попытка избежать большой крови — это слабость, а не мудрость»… как правило эти попытки избежать заканчиваются еще большей кровью.
Давай объясню на пальцах на примере Украины…
Что было бы большим благом для её граждан: если бы Янукович в 2014 году не стал договариваться, а просто утопил в крови Майдан или то что происходит с этой страной сейчас?
Марат-абзый долго смотрел на отражение лампы в своей пиале, прежде чем заговорить.
— Артур этот… — Марат качнул головой, и голос его стал похож на шуршание старых страниц. — Он Достоевского поминает, а сам говорит как Петр Верховенский из тех же «Бесов». Тот тоже считал, что людей надо кровью повязать, чтобы они в стадо превратились.
Айрат выпрямился, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный блеск, который заставлял слова в «Сказании» резать, как бритва.
— Послушай, Марат, — произнес Айрат, и голос его звучал как приговор. — Этот Артур Заводов ставит нас перед выбором: либо утопить людей в крови сразу, либо смотреть, как они тонут в ней потом. Он не понимает, что оба его «пути» ведут в одну и ту же пропасть. Для него нет третьего варианта — мира, где не нужно никого топить. Он ставит в один ряд Достоевского и ИГИЛ, будто зверство — это единственный закон природы.
— Он спрашивает, что было бы «большим благом», — Шухрат горько усмехнулся. — Утопить Майдан в крови? Он правда думает, что насилие лечит обиду? Он не видит, что именно «утопление в крови» и порождает ту самую ненависть, которая потом десятилетиями выжигает всё вокруг. Это же логика Собирателя: «Я ударю тебя сегодня, чтобы ты не ударил меня завтра», а в итоге все живут в крови по щиколотку.
Айрат снова склонился над клавиатурой, его пальцы ударяли по клавишам, как молоточки.
— Знаешь, что я ему отвечу? — Айрат не оборачивался. — Я напишу так: Артур, вы пугаете нас головами на пиках, но сами уже насадили на пику свой разум. Вы предлагаете «утопить в крови», чтобы избежать крови — это же и есть тот самый абсурд, над которым Автор смеется в «Сказании»! Вы не реалист, вы — заложник кошмара. Вы оправдываете насилие, потому что боитесь будущего. Но будущее, построенное на «утоплении в крови», всегда будет пахнуть гарью.
Марат тяжело оперся ладонями о стол.
— Он говорит про «розового пони», — старик посмотрел на племянника. — Но разве это иллюзия — хотеть, чтобы твои дети не выбирали, в какой именно крови им тонуть? Если мы признаем его «объективную реальность», то мы признаем, что Бог ошибся, когда создавал человека. Артур хочет, чтобы мы с тобой, Айрат, тоже начали искать, кого бы «утопить для блага». Но мы не будем.
— Именно, Марат, — Айрат на мгновение замер. — Артур считает, что реальность «поцелует нас в лоб». Но его реальность — это мертвый мир. В «Сказании» Собиратель тоже думал, что он управляет историей, а оказалось — он просто умножал пустоту. И тот же Зеленский, и все, кто верит в силу штыка выше силы договора, в итоге оказываются на свалке этой самой истории.
Эльвира подошла к Айрату и положила руку ему на плечо.
— Напиши ему, джаным, — тихо сказала она. — Напиши, что мы выбираем чай и жизнь, а не его пики. И что если мудрость для него — это слабость, то нам жаль его страну. Потому что страна, где мудрость презирают, обречена на вечную грозу.
Айрат кивнул.
В новой главе «Сказания» появился новый персонаж — человек, который так боялся призраков прошлого, что решил превратить всё настоящее в одно большое кладбище, называя это «высшим благом». Но на этой кухне, в свете старой лампы, его слова казались лишь бессильной злобой тени, которая боится рассвета.
— Артур, а теперь я объясню тебе на пальцах.
Твоя «Объективная Реальность» — это не закон природы, это оправдание для палача, которому лень думать. Ты предлагаешь выбирать между «утопить в крови сейчас» и «утопить в крови потом». Но разве ты не видишь, что в обоих случаях ты предлагаешь людям только одно — тонуть?
На пальцах это выглядит так:
Про «Бесов» и пики: Ты поминаешь Достоевского, но забыл, что «бесы» у него — это как раз те, кто считал, что ради «высшего блага» можно пустить кровь ближнему. Насаживая головы на пики, ИГИЛ и твои воображаемые герои делают одно и то же: они убивают Человека, чтобы накормить Идею. Если твой единственный аргумент — это страх перед пикой, то ты уже проиграл. Ты уже насадил на эту пику свою совесть, лишь бы не было больно.
Про Украину и Януковича: Твой пример с «утопить в крови Майдан» — это логика лесного пожара. Ты предлагаешь залить огонь бензином и удивляешься, почему всё сгорело. Насилие не останавливает кровь, Артур. Оно её легитимизирует. Оно делает её единственным языком общения. «Утопленный в крови» Майдан 2014-го просто превратил бы страну в гноящуюся рану на десять лет раньше. Ты ищешь «благо» в убийстве своих граждан? Это не мудрость, это расписка в собственном бессилии.
Про «Розового пони»: Мир без резни — это не иллюзия «мечтателей». Это единственное условие, при котором человечество вообще еще существует. Если бы все жили по твоей методичке «бей первым, а то утопят», мы бы еще в прошлом веке превратили планету в стеклянный шарик.
Ты называешь мудрость слабостью, а договор — менжеванием. Но посмотри на своего Собирателя: он так боялся показаться слабым, что превратил целую страну в «мини-собирателей», которые ищут врагов в соседях. Итог твоего «реализма» всегда один: пустые полки, страх в глазах и вечная война за рейтинг, который нельзя съесть.
Так что, Артур, «поцелуй реальности», о котором ты грезишь — это просто отражение твоего собственного страха. Ты так боишься быть убитым, что готов оправдать любое убийство заранее.
Но знаешь, в чем разница? Мы на этой кухне пьем чай и верим в человека. А ты сидишь в своем окопе из цитат и ждешь, когда придут за твоей головой. И кто из нас в итоге в иллюзиях?
Просто подумай об этом… если еще осталось чем.
Марат-абзый, прочитав черновик, коротко добавил:
— Хорошо написал, Айрат. На пальцах — оно понятнее. Только пальцы у Артура, видать, на курок настроены, а не на то, чтобы хлеб преломлять. Ну да ладно, может, хоть прочитает.