Поиск

С. С. Аверинцев: «Замок Смальгольм» — подходящий пример, чтобы усмотреть функциональное назначение экзотики. Герой сразу введен как «знаменитый Смальгольмский барон» (ну, кто же не знает Смальгольмского барона?..); а в рифму барону — Бротерстон. И дальше идет в том же роде.<br/>
<br/>
Анкрамморския битвы барон не видал,<br/>
Где потоками кровь их лилась,<br/>
Где на Эверса грозно Боклю напирал,<br/>
Где за родину бился Дуглас.<br/>
<br/>
Достаточно ли сказать, что это самоцельная поэзия звучного имени? Совершенно недостаточно. Обостренная чувствительность Жуковского к фонике иноязычных имен засвидетельствована обилием случаев, когда он эти имена менял в переводе сравнительно с оригиналом; и все же не в одной фонике дело. Каждое имя читатель слышит в первый (а равно и в последний) раз в жизни, но интонация баллады энергично внушает ему, что в том, «чужом» мире они, должно быть, известны каждому ребенку, раз и Смальгольмский барон «знаменитый», и Анкрамморская битва — не какая–нибудь, а та самая, в которой участвовали все эти персонажи: Эверс, Боклю, Дуглас, судя по всему, настолько всем памятные, что их достаточно просто назвать… Соль в том, что мы сразу, без малейшего перехода, из «своего» перемещаемся в «чужое», и в результате неизвестное, так и не став известным, уже имеет все права самоочевидности, так что читатель в самом буквальном смысле слова поставлен перед ним, как перед совершившимся фактом. В этом— суть романтического «местного колорита». <br/>
<br/>
Дух захватывает от внезапного, пронзительного ощущения, что есть целая жизнь со всей полнотой своих связей, которой мы не знаем, но которая сама знает о себе, — и этого достаточно. Экзотика могла — чего у Жуковского никогда не бывает — вырождаться в нечто декоративное. Но не по этому вырождению должно о ней судить. Пока романтические открытия еще оставались открытиями, в их соседстве сама сенсационность экзотики подобна взрывчатой сенсационности секрета. <br/>
Мы взяты куда-то, где, вообще говоря, находиться не можем. Мы знать не знаем, кто такие Боклю и Дуглас, однако разглядываем, подглядываем мир, где эти имена естественно с полной непринужденностью бросить в придаточном предложении. <br/>
<br/>
Ибо экзотика — не просто далекое. Экзотика — недостижимое. <br/>
Жуковский написал однажды: «Там не будет вечно Здесь». Но в системе его поэтики верно как раз противоположное — «там» должно предстать как «здесь». Дело такого претворения — поэзия. <br/>
Эта невозможная, но в некотором смысле решенная лучшими переводами Жуковского задача предполагает не что иное, как очень зримый, наглядный обмен признаками между «своим» и «чужим», между близью и такой далью, которая хотя и остается в пределах земной истории и географии, а значит, не тождественна метафизическому «там», однако для воображения сливается с ним, как голубизна горизонта сливается с небом".

Автор, если ты помешан на теме мистические рассказы с элементами ужаса, то начни со слова «призрачный» или «призрак». Уверен, если в названии твоего рассказа будет слово «призрачный», то, во-первых, это привлечёт внимание потенциального читателя, а, во-вторых, ты придумаешь сюжет и героев, двигающих повествование по мановению ока. Вот, к примеру, ты называешь свой рассказ «Призрачный утюг», и уже вырисовываются пять-шесть сюжетов, как будто сами собой вспыхивают в темноте. И это не случайность. В самом слове «призрачный» есть мягкая угроза, отсвет непонятного, намёк на то, что реальность — тонкая плёнка, за которой шевелится нечто иное. Стоит произнести это слово — и мир становится чуть менее устойчивым, а тени в углах — чуть длиннее. Потому что кругом всё призрачное. Жизнь, которой мы так дорожим, сама похожа на зыбкий контур, едва различимый на запотевшем стекле. Мы уверены в своих вещах, в своих домах, в людях рядом — до тех пор, пока что-то не сдвинется. Пока привычный предмет не изменит привычного положения. Пока утюг, который всегда стоял на полке, внезапно не окажется включённым. Пока дверь, которую вы точно закрывали, не распахнётся сама собой. Но дело не в вещах и не в утюгах — призрачных или реальных. Дело в том, что человек постоянно живёт на границе двух миров: мира видимого и мира едва уловимого. И иногда кажется, что второй мир терпеливо ждёт, когда мы перестанем замечать линию между ними. Призрачность — это не про духов и не про страшилки. Это про наше собственное существование: хрупкое, зыбкое, подверженное любому дуновению времени. Сегодня ты держишь в руках горячий утюг и уверен, что управляешь всем; завтра понимаешь, что настоящее проходит сквозь пальцы, а память — самая призрачная вещь на свете. Мы пытаемся удержать её словами, рассказами, предметами. И всё равно она ускользает. Именно поэтому нас так тянет к мистике: там, где всё зыбко, человек хочет найти твёрдую опору, хоть какую-то логику. Там, где кругом всё призрачное, мы ищем свет, который объяснит темноту. Но чем внимательнее всматриваемся, тем яснее понимаем: призрачность — не враг. Это просто напоминание, что мир живёт не только по законам материи. Что иногда самые важные вещи — невидимы. Что история любого человека состоит из теней, отблесков, голосов и прикосновений, которые невозможно доказать. И в этом есть не страх, а странная, тихая красота. Поэтому, Автор, начинай своё произведение хоть со слова «призрак», хоть со слова «призрачный» — не ошибёшься. Эти слова не только обещают читателю встречу с иной стороной мира, но и напоминают тебе самому: всё в жизни — сюжет, который возникает из тени и туда же однажды растворится. И остаётся лишь одно — писать, пока эта призрачная нить не оборвалась.