И самое прекрасное — как простой советский лесничий Петр Матвеич с легкостью цитирует Лукреция.
«Молньи стремителен бег, и разит она тяжким ударом», — неожиданно сказал лесничий.
Режиссер усмехнулся одними глазами.
— Откуда это? — спросила Наташа.
— Из Лукреция, — ответил лесничий и покраснел.

Действительно, «неожиданно», даже сам смутился))

Когда в аннотации (да хоть бы и к сказкам) пишут о том, что книга чему-то учит, любопытно, в это реально верят ее составители?
Да ну не может литература «научить» любить природу, быть добрым, честным и т. д. Иначе мир давно уже был бы иным.
Единственное, чему она может «научить», ― это думать. Да и это, в сущности, неверно, не «учит» она думать, а лишь предоставляет такую возможность.

Вот уж не думала, что когда-нибудь буду перечитывать Паустовского, но Ваши прелестно-провокационные комментарии вдохновляют))
Режиссер посажен писателем в поезд, так сказать, с очень важной целью, и не абы зачем, а чтоб степень положительности и «причесанности» остальных героев на его фоне сделалась совсем уж превосходной. Вот сидит он такой со своими бледными руками, развалясь и покуривая сигареты «Элит» (это потому они «Элит» называются, чтоб если кто еще не понял, то теперь точно догадается, что он хлыщ и пижон), в модном костюмчике и смотрит на небо. И не видит, паразит этакий, истинной красоты его, а примеряется к нему, будто это театральная постановка (тут автор как бы прямо, в лоб дает сигнал читателю, показывает, где водораздел: вот, дескать, те, кто по-настоящему природу любит, а вот проходимцы всякие).
Там еще собака очень прикольная, акробатические чудеса проявлявшая. С любопытством глядя на Наташу, вычесывает блох. Одновременно и одномоментно. И смотрит, и вычесывает. Впрочем, вряд ли и «вычесывает», это как-то по-другому называется))
Короче, то ли такой советский наивный реализм-романтизм, то ли советский лубок.

Ага, собачку Тургенев загубил почем зря, исключительно для «красного словца» и чтоб потом марьиванны в школах истязали детей, заставляя видеть в этом протест крепостничеству, немую покорность народа и прочую околесицу.

А Паустовский нередко играет на чувствах, на тех рецепторах, которые легче всего в обычном читателе отзываются.
Он в некотором роде эпигон русской литературы ее предреволюционного исхода, в какой-то степени последователь Бунина, Зайцева, приправивший их изрядной долей сентиментальности и балансировавший на грани литературного безвкусия.

Да, громкая и странная история, явный пиар и очень пошлый. Вроде как Паустовский, будучи человеком порядочным и интеллигентным, очень этого стыдился.

Весьма двусмысленная и недобрая сказка (все же сказка), в которой добродетель уполномочена творить зло. При этом добродетель оказывается прямо-таки изощренно жестокой, демонстрируя эту жестокость целым рядом пыточных действ, постоянно сопровождающихся издевательским смехом. «Миленькие» пейзажи и абсолютно лакированный персонаж Петя положения не спасают.

Особенно «отлично» преподавали иностранные языки (спецшколы не в счет), так, что никто после окончания школы на них двух слов не мог связать. Видимо, как раз для этого, чтобы не заглядывались на Запад.

В аннотации семь (!) раз повторяется, что рассказ чему-то «учит», когда и один раз был бы ни к чему.

Согласна, абсолютно надуманный, искусственный рассказ, созданный с очевидной дидактической целью, что отдалило его от литературы настолько, что он перестал ею быть.
А вот прочитан хорошо.

Да, и мало утешительного в том, что Буатель потом «одумался» и уже своим детям не стал перечить. Но себе жизнь сломал, и возлюбленной своей. В таком нетерпимом к чужакам обществе, возможно, у нее это был единственный шанс устроить свою жизнь.
И что для меня самое поразительное в ее истории ― это то, как она в рассказе бесследно исчезает.
Как будто канула в небытие.

А можно добавить неожиданный поворот, и рассказ станет настоящей новеллой. К примеру, с мадам Орейль просят за перетяжку сумму, превышающую стоимость зонта, а это, скажем, противоречит условиям договора со страховой компанией.
Но это больше походило бы на О. Генри, хотя и без любимого им happy end))

Дома новы, но предрассудки, как говорится, стары. Ксенофобские предубеждения во всей красе, и не без религиозного влияния, демонизирующего черный цвет. И все это, казалось бы, у вполне добропорядочных людей.
С другой стороны ― безропотная покорность судьбе, пассивное принятие a priori авторитетного мнения старших. И как результат ― выбор главным героем «завидного» занятия на всю оставшуюся жизнь.
В то время нередко к этой профессии привлекали уголовных преступников, и таким образом они снижали срок своего наказания.
Вот и дядюшка Буатель отбывает свое наказание за глупость.

Тот ранний Чехов, читая которого еще можно легко, расслабленно улыбаться и вполне беззаботно смеяться.
И в конце рассказа ― любимый Чеховым парадокс, «в некотором роде гамлетовский прием» вдруг имеет совершенно противоположный желаемому эффект, и главный герой попадает в ловушку))
Вот и Одиссею, по вполне разумным причинам не желавшему отправляться на войну, когда-то с этим «приемом» тоже не повезло.

Рассказ производит очень сильное впечатление, пожалуй, не только благодаря откровенному натурализму.
Последнее, что происходит в нем, хотя и совершается как религиозный обряд, имеет куда более неформальный смысл. И, как это ни странно, смысл самый что ни на есть гуманный.
Финал ― торжество гуманизма пусть и над понятной, объяснимой, но неоправданной и бесчеловечной жестокостью.

В чеховском рассказе разговор о благотворительности, пожалуй, уместен, потому что масштабы бедствия после неурожая (это и в самом деле реальное событие, которому Чехов был свидетелем) были чудовищны, а помощь государства фактически ничтожна. Крестьяне поголовно были больны тифом, умирали и от него, и от голода, потому что пищей служил только мерзлый картофель.
Вопрос же благотворительности в целом ― это, конечно, вопрос личного решения, на которое могут повлиять как доказательные аргументы необходимости помочь, так и совершенно иногда иррациональные причины (когда не думаешь о том, какая история стоит за просящим, а просто не можешь не дать).
Я никогда не переводила деньги ни в какие благотворительные фонды. До последнего времени. Но это уже другое, это не благотворительность, это желание победы над агрессором-оккупантом и вера в нее.

Кстати, об этом в рассказе говорит доктор Соболь. Что благотворительность ― самообман, что благодетели хитрят, виляют, обманывают себя «и больше ничего». Другое дело, что, кроме общих фраз о том, что этот вопрос требует делового подхода, основанного на расчете, знании и справедливости, Соболь ничего более не предлагает.
Сам же Чехов довольно скептически относился к благотворительности, несмотря на то, что все же деятельно в ней участвовал. И полагал, что она не должна носить случайного характера и что это дело государственного казначейства.

Конечно же, рассказ не столько о взаимоотношениях мужа и жены, сколько о том, что стало причиной их разлада. И это не просто заурядная личная несовместимость, и уж тем более не разница в возрасте, это несовпадение взглядов и самой установки на жизнь.
И за всем кроется столь волновавшая Чехова проблема интеллигенции, вяло философствующей, апатичной, ленивой, унылой и бесцветной в своей бездеятельности.
Мне кажется, героиня не слишком заслуживает упреков в непонимании своего мужа, если иметь в виду в принципе довольно бесправное положение ее в семье.
Чехов замечательно играет словами и смыслами. О жене при первой встрече с ней читателя он пишет, что «от нее пахло свежими духами». Здесь, в рассказе, эта свежесть ― какая никакая, а все же свобода, или желание ее, стремление к настоящей жизни и жизненная сила (мне понять сложно, для меня духи и свежесть оксюморонное сочетание, но у Чехова очевидно так)
Напротив, про мужа сказано, что он «вносит всюду какую-то духоту», его присутствие, его слова, его дела угнетают.
Именно жена, пока ее муж только решает что-либо предпринять в помощь страдающим от голода, пусть неумело, без опыта, но уже что-то реальное делает.
И именно жена в конце концов причастна к тому, что с мужем происходит некое преображение.
Возможно, потому именно так рассказ и назван.

Мы с вами подумали об одном и том же. В таких случаях они не снисходят до предоставления оригинала. Так совпало, что мой комментарий (чуть ниже) с указанием на источник появился одновременно с Вашим.

Оттого, что российская империя присваивала себе все, что захватывала, Сковорода не становится русским философом. Да и что такого специфически «российского» вы можете найти в его философии? Не говоря о языке, на котором он писал и который ну никак не был образцом «российского» для того времени, в сравнении, скажем, даже с ломоносовским. Это был конгломерат церковнославянского, украинского и в меньшей степени русского.
Цитата же, которую вы привели неточно, видимо, взяв из одного из сборников афоризмов, составленных на коленке, на самом деле из его притчи «Убогій жаворонок» и имеет она, кстати говоря, смысл, противоположный тому, какой вы в нее пытались вложить. Сковорода как раз и говорит о снобизме «велероссов» и попытке унизить другие народы (у него они названы «тетерваками»). И выглядит эта цитата с контекстом таким образом:
«Чего же стыдиться! Тетервак вѢдь есть птица глупа, но не злобива. Не тот есть глуп, кто не знает (еще все перезнавшій не родился), но тот, кто знать не хочет. Возненавидь глупость: тогда, хотя глуп, обаче будеши в числѢ блаженных оных тетерваков: «Обличай премудраго — и возлюбит тя». Обличай-де его, яко глуп есть. Как же он есть премудр, яко не любит глупости? Почему? Потому что пріемлет и любит обличеніе от другов своих. О, да сохранит юность твою Христос от умащающих елеем главу твою, от домашних сих тигров и сирен. Аминь!»