Такс, начинаю слушать четвертый раз! Предыдущие три раза заснул в первые 10 минут. А если я засыпаю под рассказ — это указывает на высокий уровень качества исполнения, и высокий уровень самой истории, и высокий уровень соответствия друг другу одного и второго. Это формула, пробуждающая во мне фундаментальные инстинкты, когда ты будучи маленьким ребенком засыпаешь под голос своей матери, расказывающец сказку перед сном.
Мой разговор с почтмейстером
гораздо более мощное у Чехова:
«ождалась очереди, сейчас приемщик берет пакет, хмурится и бросает назад. «Вы, говорит, забыли написать „денежное“»… Моя старушенция идет с почты в лавочку, чтоб написать там «денежное», из лавочки опять на почту ждать очереди… Ну-с, приемщик опять берет пакет, считает деньги и говорит: «Ваш сургуч?» А у моей мамаши этого сургуча даже в воображении нет. Дома его держать не приходится, а в лавочке, сами знаете, гривенник за палочку стоит. Приемщик, конечно, обижается и начинает суслить пакет казенным сургучом. Такие печатищи насуслит, что не лотами, а берковцами считать приходится. «Вашу, говорит, печатку!» А у моей мамаши, кроме наперстка да стальных очков — никакой другой мебели…
— Но позвольте… Засим следуют весовые, страховые, за сургуч, за расписку, за… голова кружится! Чтобы рубль послать, непременно нужно с собой на всякий случай два иметь… Ну-с, рубль записывают в 20-ти книгах и, наконец, посылают… Получаете теперь вы его здесь, на своей почте. Вы первым делом его в 20-ти книгах записываете, пятью номерами номеруете и за десять замков прячете, словно разбойника какого или святотатца. Засим почтальон приносит мне от вас объявление, и я расписуюсь, что объявление получено такого-то числа. Почтальон уходит, а я начинаю ходить из угла в угол и роптать: «Ах, мамаша, мамаша! За что вы на меня прогневались? И за какую такую провинность вы мне этот самый рубль прислали? Ведь теперь умрешь от хлопот!
— А на родителей грех роптать! — вздохнул Семен Алексеич.
— То-то вот оно и есть! »»
Боже ты мой! Не могу прийти в себя от слез. Начала слушать спектакль и стала сравнивать с текстом.
Вижу, что голые диалоги не передают атмосферы рассказа. Читаю рассказ, всего 10 страниц на литмире, потом для формальности слушаю спектакль. И вот до сих пишу все это сквозь слезы, такая боль!
Десять страниц текста накрывают таким ужасом войны! Одно только слово «мальчик», которым Фолкнер на протяжении всего рассказа называет Хоупа, может свести с ума.
Эти мальчики днем спят по пивным и на улицах, их даже не расквартировали.
Ночью — торпедный катер; весь мрак и холод, и безысходность — в нескольких словах: «Он (Богарт) подумал: „Сталь. Все это из стали.“
А повторный пуск заряженной торпеды ( — Да. Нескладная штука. Вечно одно и то же. Казалось бы, такие мудрецы, эти инженеры… Однако случается. Тогда втягиваем ее обратно и все начинаем сначала.)? Понимаете, рутина! Жить с тем, что каждую ночь можешь взлететь на воздух.
А уж как Богарт отдал честь этим мальчикам — „спикировал так низко… пока ему не стала видна каждая черепица на крыше“ — это меня и доконало.
Да… Рассказ рвет душу. Кажется, это лучшее провозглашение пацифизма из того, что мне знакомо.
Это мой пятый рассказ Фолкнера, предыдущие четыре не понравились; как славно, что я не остановилась и узнала этот рассказ.
А спектакль — фигня, много шуму, а атмосфера рассказа профукана. Аминь.
Книга очень грамотно написана, каждая деталь погружает человека в эту историю будто вы и есть главный персонаж от чей имени происходит рассказ. А голос Яковлева идеален человек с опытом относится к своей работе
Книга очень грамотно написана, каждая деталь погружает человека в эту историю будто вы и есть главный персонаж от чей имени происходит рассказ. А голос Яковлева идеален человек с опытом относится к своей работе
Это не оскорбление, это констатация факта. Если я кого называю графоманом, значит заслужил. Это мое мнение, и мне плевать, если оно не совпадает с вашим, чьим-то еще или вовсе общественным. Если вам такая постановка вопроса не нравится, не моя забота. Так что бирочку «графоман» имею право и буду вешать кому угодно. Даже Толстому, Достоевскому или там Селинам с Прустами, если мне так покажется.
Страшное чувство бесконечности, безысходности и одиночества. Первый раз прочитала этот рассказ 30 лет назад. До сих пор помню, как пробило.
Прочитано великолепно!
Амир прав. Живу в Канаде последние 10 лет и saver намного чаще используется в значении «спасилель/спасатель». А вот lifeguard в 99% случаев это телохранитель.
Всегда удивляет как можно так интересно написать об обычных вещах. Мне так понравилось и прочитано замечательно! Я обязательно прочитаю ещё Ваши рассказы! Спасибо.
гораздо более мощное у Чехова:
«ождалась очереди, сейчас приемщик берет пакет, хмурится и бросает назад. «Вы, говорит, забыли написать „денежное“»… Моя старушенция идет с почты в лавочку, чтоб написать там «денежное», из лавочки опять на почту ждать очереди… Ну-с, приемщик опять берет пакет, считает деньги и говорит: «Ваш сургуч?» А у моей мамаши этого сургуча даже в воображении нет. Дома его держать не приходится, а в лавочке, сами знаете, гривенник за палочку стоит. Приемщик, конечно, обижается и начинает суслить пакет казенным сургучом. Такие печатищи насуслит, что не лотами, а берковцами считать приходится. «Вашу, говорит, печатку!» А у моей мамаши, кроме наперстка да стальных очков — никакой другой мебели…
— Но позвольте… Засим следуют весовые, страховые, за сургуч, за расписку, за… голова кружится! Чтобы рубль послать, непременно нужно с собой на всякий случай два иметь… Ну-с, рубль записывают в 20-ти книгах и, наконец, посылают… Получаете теперь вы его здесь, на своей почте. Вы первым делом его в 20-ти книгах записываете, пятью номерами номеруете и за десять замков прячете, словно разбойника какого или святотатца. Засим почтальон приносит мне от вас объявление, и я расписуюсь, что объявление получено такого-то числа. Почтальон уходит, а я начинаю ходить из угла в угол и роптать: «Ах, мамаша, мамаша! За что вы на меня прогневались? И за какую такую провинность вы мне этот самый рубль прислали? Ведь теперь умрешь от хлопот!
— А на родителей грех роптать! — вздохнул Семен Алексеич.
— То-то вот оно и есть! »»
Вижу, что голые диалоги не передают атмосферы рассказа. Читаю рассказ, всего 10 страниц на литмире, потом для формальности слушаю спектакль. И вот до сих пишу все это сквозь слезы, такая боль!
Десять страниц текста накрывают таким ужасом войны! Одно только слово «мальчик», которым Фолкнер на протяжении всего рассказа называет Хоупа, может свести с ума.
Эти мальчики днем спят по пивным и на улицах, их даже не расквартировали.
Ночью — торпедный катер; весь мрак и холод, и безысходность — в нескольких словах: «Он (Богарт) подумал: „Сталь. Все это из стали.“
А повторный пуск заряженной торпеды ( — Да. Нескладная штука. Вечно одно и то же. Казалось бы, такие мудрецы, эти инженеры… Однако случается. Тогда втягиваем ее обратно и все начинаем сначала.)? Понимаете, рутина! Жить с тем, что каждую ночь можешь взлететь на воздух.
А уж как Богарт отдал честь этим мальчикам — „спикировал так низко… пока ему не стала видна каждая черепица на крыше“ — это меня и доконало.
Да… Рассказ рвет душу. Кажется, это лучшее провозглашение пацифизма из того, что мне знакомо.
Это мой пятый рассказ Фолкнера, предыдущие четыре не понравились; как славно, что я не остановилась и узнала этот рассказ.
А спектакль — фигня, много шуму, а атмосфера рассказа профукана. Аминь.
Прочитано великолепно!