Чехов Антон - Рассказ без конца

С Вами не соскучишься, Амаль))) Мастер Вы оригинальничать!..))

Видимо, «клетчатка» — это патологоанатомический термин. Но я уже до таких подробностей не вдаюсь, как чтец, не суть. Ваше же замечание, Амаль, воспринимаю ироничным, в том числе и Ваше замечание по поводу музыкального сопровождения, заставившее Вас, не любителя классики, заслушаться чеховским:

«Джахангир, интриган Вы эдакий! Вот клянусь Великим Гомеостазом Вселенной, что если бы не эта, как ни странно — к месту пришедшаяся музыка в стиле дарк-эмбиент в начале рассказа, я не прослушал бы больше минуты, сочтя этот рассказ скучным и унылым».

Что ж, это удача! ))

По поводу обращения к тролльчатам я полностью согласен с Вами! У здешних начинающих троллей слабовато не только с чувством самоиронии, но и с риторикой, отчего они вызывают лишь скуку.

По поводу дизорфоэпии латинского глагола. В заподноевропейской традиции в многосложных глаголах личной формы ударения стоят на последнем слоге: не трАнзит, а транзИт; трАнзит – это имя существительное – переход.

И да, спасибо за ссылку. graecolatini.bsu.by/htm-proverbs/proverbs-latin-transcription-170-ru.htm

***
Ну, и самое главное: когда я озвучивал диалог между врачом и самоубийцей, я не мог удержаться от смеха. Было много дублей. И чем я больше читал диалог, тем мне больше хотелось угарать. Короче, нахохотавшись вдосталь, мне лишь на следующий день удалось озвучить диалог. И все же, слушая его вы можете заметить, как же мне было смешно. А Вы говорите: «И паче снега убелюся, и слуху моему даси радость и веселие…». )))

«В глазах его я прочел испуг. Он боялся, чтобы я не ушел.
— Не нужно! Посидите еще минут пять… десять… Если вам не противно, то сядьте, прошу вас.
Он просил и дрожал, стуча зубами. Я послушался и сел на край дивана. Десять минут прошло в молчании.
— Какой ветер! — проговорил больной, не открывая глаз. — Как он ноет!
— Да… — сказал я. — Послушайте, мне кажется, что я вас знаю. Вы не участвовали в прошлом году в любительском спектакле у генерала Лухачева на даче?
— А что? — спросил он, быстро открыв глаза. По лицу его пробежала тучка.
— Точно я видел вас там. Вы не Васильев?
— Хоть бы и так, ну так что же? От этого не легче, что вы меня знаете.
— Не легче, но я спросил вас так… между прочим.
Васильев закрыл глаза и, словно обиженный, повернул свое лицо к спинке дивана.
— Не понимаю я этого любопытства! — проворчал он. — Недостает еще, чтобы вы стали допрашивать, какие причины побудили меня к самоубийству!
Не прошло и минуты, как он опять повернулся ко мне, открыл глаза и заговорил плачущим голосом:
— Вы извините меня за этот тон, но, согласитесь, я прав! Спрашивать у арестанта, за что он сидит в тюрьме, а у самоубийцы, зачем он стрелялся, невеликодушно и… неделикатно. Удовлетворять праздное любопытство на чужих нервах!
— Напрасно вы волнуетесь… Я и не думал спрашивать вас о причинах.
— Так спросили бы… Это в привычке людей. А к чему спрашивать? Скажу я вам, а вы или не поймете, или не поверите… Я и сам, признаться, не понимаю… Есть протокольно-газетные термины вроде «безнадежная любовь» и «безвыходная бедность», но причины неизвестны… Их не знаю ни я, ни вы, ни ваши редакции, в которых дерзают писать «из дневника самоубийцы». Один только бог понимает состояние души человека, отнимающего у себя жизнь, люди же не знают.
— Всё это очень мило, — сказал я, —…»