Поиск

Вечер в доме Марата продолжался. Вират, вдохновленный словами старика, снова открыл ноутбук. Ему хотелось запечатлеть этот момент — столкновение двух миров: мира холодного цинизма Артура Заводова и мира живой, теплой мудрости, который царил на этой кухне.<br/>
— Марат-абзый, — произнес Вират, не отрываясь от экрана, — а ведь если я вставлю это в “Сказание”, то получится, что у этой истории есть выход. Не только вечный хохот над абсурдом, но и вот этот ваш чай, этот покой.<br/>
Марат-абзый подложил еще одну щепку в самовар, если бы тот был здесь, но пока просто поправил уютно гудящий чайник.<br/>
— Пиши, балам, — отозвался он. — Только не забудь добавить, что настоящая крепость — это не та, которую флот охраняет, а та, что внутри человека.<br/>
<br/>
Глава: Крепость на чайном листе<br/>
<br/>
Айрат смотрел на экран, где светился комментарий Артура о том, что людям «не важно» и им «ясно как Божий день», что нужно только воевать. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот самый Автор, который не просто фиксирует абсурд, а выносит ему приговор.<br/>
— Ты погляди, — Айрат повернул ноутбук к Шухрату, — Заводов пишет, что если иранцы, или мы, или кто угодно не готовы стать профессиональными убийцами «какая бы страна ни была», то нам конец. Он называет это реализмом. Но какой же это реализм, если в его мире нет места самому человеку?<br/>
Шухрат нахмурился, вчитываясь в строки о «резне как свиней».<br/>
— Это не реализм, Айрат-абзы, — глухо отозвался он. — Это клиника. Человек так сильно зажмурился от страха перед будущим, что готов выколоть глаза всем остальным, чтобы не видеть их сомнений.<br/>
— Марат! — Айрат обратился к другу. — Вот ты говоришь — мужество. Артур пишет, что мужество — это воевать за любую власть, лишь бы не пришла чужая. А я хочу написать, что высшее мужество — это когда тебе «важно». Важно, чего хочет человек, важно, не превращаешься ли ты сам в того, кого боишься.<br/>
Марат отставил пиалу. Его взгляд стал острым и глубоким.<br/>
— Артур этот… он ведь думает, что он стоит на твердой земле истории, — неспешно начал он. — А на самом деле он стоит на болоте из крови, которую оправдывает. Он пугает Иерусалимом одиннадцатого века, чтобы мы не заметили, как в двадцать первом веке у нас душу вынимают. Ты напиши так, Айрат: когда человеку становится «не важно», чего хочет его ближний — страна кончается. Остается только территория, населенная «мини-собирателями», которые кусают друг друга за пятки от великого страха.<br/>
— Да, — Айрат быстро застучал по клавишам. — Я так и напишу. Против кого воевать? Против тех, кто хочет превратить твой мозг в Сектор Газа, выжечь там всё живое и оставить только одну команду: «Аплодируй и бойся».<br/>
Эльвира, нарезая свежий хлеб, вдруг замерла с ножом в руке.<br/>
— Шухрат, джаным, — тихо сказала она, — а ведь если таким, как этот Артур, станет «не важно», то они и нас с вами в эти свои летописи запишут как «потери, которые были необходимы». Страшно это, когда человеку «не важно».<br/>
— Вот поэтому мы и здесь, Эльвира, — Айрат закрыл крышку ноутбука с коротким щелчком. — Пока нам важно, пока нам больно, пока мы можем отличить Божий день от пропагандистского прожектора — Сказание не закончено. И Собиратель над нами власти не имеет.<br/>
Марат-абзый улыбнулся, глядя на своих близких.<br/>
— Ну, раз с Артуром разобрались, давайте чай допивать. У него там флоты, а у нас — баурсаки. Посмотрим еще, что крепче окажется в долгую зиму.

Марат-абзый слушал, как Айрат зачитывает этот новый выпад Заводова, и только крепче сжал пальцами край стола. В комнате повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.<br/>
— Посмотри, Марат-абзый, — произнес Айрат, и голос его звучал как обнаженный нерв, — вот она, высшая точка цинизма. «Я не знаю, чего хотят персы… да это и совсем не важно». В этой фразе — вся суть тех, кто оправдывает Собирателей. Ему плевать на живых людей, на их волю, на их боль. Для него народ — это просто мясо, которое обязано «воевать за страну», даже если эта страна превратилась в клетку, которой правят, как говорит Анна, мракобесы.<br/>
Айрат встал и подошел к окну, вглядываясь в темноту, словно пытаясь разглядеть там те самые авианосцы, которыми пугал Артур.<br/>
— Заводов говорит: «какая бы она ни была», — продолжал Айрат, не оборачиваясь. — То есть, если власть тебя убивает, если она лишает тебя будущего, ты все равно должен за неё умирать, иначе — «судьба палестинцев». Это же классическая ловушка, Марат-абзый! Собиратель в моем «Сказании» именно так и держит людей: он создает ад внутри, пугая адом снаружи. И Артур радостно подпевает: «Не важно, что вас уничтожают ради власти, главное — будьте готовы убивать других, а не то придут чужие и убьют вас». Это логика заложника, который полюбил своего тюремщика из страха перед улицей.<br/>
Марат-абзый медленно поднял глаза на друга.<br/>
— Страшные слова говорит этот Артур, Айрат. «Не важно, чего хотят люди». Если желание человека жить в мире и правде — «не важно», то зачем тогда вообще нужна страна? Страна — это ведь не флаг на палке и не пушки у берега. Это люди. Если ты готов положить всех людей, чтобы спасти «страну какая бы она ни была», ты спасаешь пустое место. Кладбище ты спасаешь, а не страну.<br/>
— Именно, — Айрат резко обернулся. — Этот Заводов называет это «ясным как Божий день». Но Божий день — это свет, а у него — тьма. Он пророчит гибель всем, кто не хочет быть винтиком в военной машине. В «Сказании» есть момент, когда люди начинают верить, что их единственная функция — это «аплодировать рейтингу в ожидании конца». Артур — живое воплощение этого текста. Он не видит альтернативы между тиранией и резней. Он отказывает людям в праве искать третий путь — путь человечности.<br/>
Шухрат, до этого тихо сидевший в углу, вдруг подал голос:<br/>
— Марат-абзый, а ведь Артур этот… он ведь сам боится. Его пафос — это просто крик от ужаса. Он так боится «судьбы палестинцев», что готов оправдать любых мракобесов, лишь бы они обещали его защитить. Он добровольно надел на себя «скрепу самообвинения».<br/>
— Ты прав, Шухрат-джан, — вздохнул Марат-абзый. — Он думает, что мужество — это готовность встать в строй под любым знаменем. А настоящее мужество — это сказать: «Мне важно, чего хотят люди. И я не буду воевать за тьму, даже если мне обещают, что тьма — это единственный щит».<br/>
Айрат сел обратно за стол и решительно придвинул к себе блокнот.<br/>
— Знаешь, что бы я посоветовал Автору написать в новой главе? Я ему посоветовал бы написать о том, как «мини-собиратели» спорят с тенями. О том, как они меряют жизнь чужими трагедиями, забывая, что самая большая трагедия — это когда тебе становится «не важно», чего хочет твой брат, твой сосед или человек на другом конце земли. Артур думает, что он реалист. А он просто пленник в мире, который сам же и раскрасил в цвета крови и пепла. Нам нужно беречь свой «Божий день», Марат-абзый. Тот, где люди важнее авианосцев.

Хороший рассказ, Юлия, хоть Чехов его и покритиковал: «Пять определенно изображенных наружностей утомляют внимание и в конце концов теряют свою ценность. Бритые актёры похожи друг на друга, как ксендзы, и остаются похожими, как бы старательно Вы ни изображали их». Я с удовольствием прослушал радиоспектакль. Я внес этот рассказ в свою папку «О смысле жизни».<br/>
Почему, как я думаю, рассказ Куприна «На покое» заслуживает моего внимания и почему я незамедлительно его внес в свою папку (досье) «О смысле жизни».<br/>
Вот пара аргументов:<br/>
Крах иллюзий: Куприн показывает, что остается от человека, когда гаснут свет софитов и аплодисменты. Это история о том, как трудно сохранить достоинство и «смысл», когда уходит внешняя востребованность.<br/>
Одиночество и эгоизм: Старые актеры в богадельне продолжают играть роли, враждовать и хвастаться прошлым, но за этим скрывается пустота. Это заставляет задуматься: чем мы наполняем свою жизнь сейчас, чтобы не оказаться в таком же духовном тупике в конце.<br/>
Трагедия забвения: Рассказ ставит вопрос о том, в чем заключается истинная ценность прожитых лет — в мимолетном успехе или в чем-то более прочном.<br/>
<br/>
И кстати, в этой моей папке есть и рассказы Чехова «Лебединая песня (Калхас)» и «В приюте для неизлечимо больных и престарелых».<br/>
<br/>
И еще, Юлия. Я бы Вам порекомендовал составить папки (тематические коллекции), куда бы вы вносили понравившиеся вам произведения, а также по степени своей актуальности. У меня таких папок 12.<br/>
<br/>
Создание папок тематических коллекций — отличный способ структурировать свой духовный опыт. Если папка «О смысле жизни» посвящена глобальным целям и финалу пути, то вот несколько идей для других разделов, которые часто встречаются в классической литературе: <br/>
<br/>
1. «Блеск и нищета человеческой души»<br/>
<br/>
Сюда идеально подойдут произведения о двойственности человеческой натуры, о борьбе благородства и низости.<br/>
Что добавить: Ф. Достоевский «Братья Карамазовы», О. Уайльд «Портрет Дориана Грея». <br/>
<br/>
2. «Человек и Время»<br/>
<br/>
Для книг, которые исследуют, как время меняет людей, стирает память и заставляет переосмысливать прошлое. Рассказ «На покое» мог бы дублироваться и здесь.<br/>
Что добавить: И. Бунин «Жизнь Арсеньева», М. Пруст «В поисках утраченного времени».<br/>
<br/>
3. «Цена свободы и бремя выбора»<br/>
<br/>
О ситуациях, когда человек оказывается перед тяжелым моральным выбором, который определяет его дальнейшую судьбу. <br/>
Что добавить: В. Быков «Сотников», А. Камю «Посторонний».<br/>
<br/>
4. «Иллюзии и реальность»<br/>
<br/>
О столкновении мечты с жесткой действительностью (тема, близкая Куприну).<br/>
Что добавить: Г. Флобер «Госпожа Бовари», А. Грин «Крысолов».<br/>
<br/>
5. «Одиночество в толпе»<br/>
<br/>
Для произведений об отчужденности, непонятости и поиске своего круга. <br/>
Что добавить: Ф. Кафка «Превращение», Д. Сэлинджер «Над пропастью во ржи».<br/>
<br/>
6. «Искусство как спасение (или проклятие)»<br/>
<br/>
Развивая тему актеров из «На покое», можно собрать работы о людях искусства и их судьбах.<br/>
<br/>
Что еще добавить: Г. Гессе «Игра в бисер», М. Булгаков «Театральный роман». <br/>
<br/>
Такой подход превращает вашу библиотеку в «карту смыслов», где каждое произведение — это ответ на конкретный жизненный вопрос.