Поиск

Спасибо Вам большое, дорогая Нуре, что послушали этот рассказ, и за все Ваши добрые слова! Я давно замечаю для себя, что самые лучшие и глубокие литературные произведения рождались под пером безвестных или малоизвестных авторов, не получивших в своё время признания и славы. Словно жемчужины, зарытые в иле на дне морском — они скрывают себя, не выпячивают свою красоту, они словно бы ждут того, кто отыщет их, поднимет с этой глубины и перепрячет в другие глубины — в недра сердца своего. Хотя ведь Валентина Иововна Дмитриева должна быть известна уже потому, что она — первая русская писательница-женщина, вышедшая из простого народа, из крестьян. Отсюда и такое чуткое понимание сердца простой крестьянской женщины. И вообще — предельная человечность, сострадание, превалирующая над всем тем, что принято громогласно прославлять в этом мире. Взять хотя бы её антивоенный по сути рассказ «Мама на войне», где дети демонстративно сжигают своё игрушечное оружие, знамёна, пушки, ряженых генералов, и зарекаются никогда больше не играть в войну, так как она суть — коварное зло, лишающее людей их любимых и близких людей, и превращающее светлый праздник жизни в страдание и горе… Вот что в школах-то преподавать надо, вот что надо внушать детям с ранних лет. Но системе нужны не люди, а винтики, готовые стать закрученными в нужные места по мановению чьей-то порочной и корыстолюбивой воли, поэтому и книги такие потихоньку исчезают с книжных полок, словно что-то никчёмное, архаичное, не имеющее никакой практической ценности…

Ещё более удивительно, что рассказ этот написан ещё совсем молоденькой сельской учительницей (Валентине Иововне на момент издания было всего 23 года), а сколько боли и глубоких переживаний на страницах этого рассказа… Авдотья, возможно, и понимала умом, но сама уже была как перегоревшая лампочка, к ней-то вполне и относились слова Семёнихи («какая совесть у гулящей-то бабы?!») В ней уже всё прогорело, слетели всякие тормоза, и на всё она смотрела очень цинично и безразлично. А в Прасковье ещё не было убито сердце, и совесть жила в нём, и эта совесть оказалась сильней, не дав до конца опуститься на дно другого колодца — колодца жизни.