Абдуллаев Джахангир - Саранча

ВСТУПЛЕНИЕ


Саранча приходит тихо. Поодиночке — это почти незаметная мелочь: один лай, один дизлайк, один комментарий, едва шевелящийся в сети. Но стоит этой мелочи собраться вместе — и она превращается в стаю, которая давит, топчет, шумит и съедает всё, что слабее. Она не думает, она не рассуждает, она не спрашивает. Она просто идёт, и всё на её пути становится жертвой.
В соцсетях саранча особенно опасна. Один раздражённый коммент — ерунда. Десять — уже тревожно. Сотня — и начинается коллективное «охотничье чувство»: мелкие обиды, маленькие сплетни, крохотные раздражения сливаются в волну, готовую смести любое зерно смысла. Каждая крошка, собравшись в стаю, превращается в оружие, почти не уступающее силе реальной власти — только применяемое против тех, у кого нет армии, полиции или суда.
Слабый человек, попавший в эту саранчу, ищет самоутверждения там, где может. Он не даст сдачи тем, кто реально сильнее, но с радостью растерзает того, кто беззащитен. Дизлайки, бан, слухи, пересуды — вот его меч и его трибунал. А автор? Автор защищён словом, мыслью и правом выражать себя. Каждый клик, каждая попытка затоптать — это не уничтожение идеи, а признание её существования.
Саранча сбивается в стаю, чтобы чувствовать силу. Она ищет легкую добычу. Она громкая, наглая, массовая. Но сила слова, сила мысли, сила идеи остаётся вне досягаемости этой мелочи. И чем больше она шумит, тем заметнее светит истина.
Парадокс прост: слабый ищет самоутверждения в стае, мелочь объединяется в стаю, но сама мысль остаётся хозяином мира. Саранча может топтать, может раздражать, может пугать — но она не способна уничтожить то, что действительно значимо.
И формула остаётся неизменной: «Мы не можем наказать того, кто нас унижает, но можем растерзать того, кто не может нас защитить».
Вот и вся суть: стая мелочи идёт, шумит, топчет, а мысль — стоит. Саранча приходит, чтобы показать, что мелочь может быть массовой, но бессильной перед силой слова.

«Забаню его к едрене-фене!»
(«Я проиграл спор, но очень хочу сохранить лицо — поэтому нажму кнопку власти».)


Кнопка «бан» — это, пожалуй, самый честный институт современной цифровой демократии. В ней нет ни риторики, ни права, ни процедуры — только чистая, кристаллическая воля владельца аккаунта. Нажал — и реальность изменилась. Не аргументами, не мыслью, не убедительностью, а одним движением пальца. Маленький электронный государственный переворот в отдельно взятом диалоговом окне.
В прежние времена слабость прикрывали громкими словами. Сегодня её прикрывают интерфейсом. Когда не можешь ответить — выключаешь собеседника. Когда мысль буксует — включаешь администрирование. Когда спор проигран — торжественно объявляешь победу и нажимаешь кнопку власти. Это выглядит как триумф, но пахнет капитуляцией.
Бан — древнейшая школа полемики в эпоху социальных сетей. Её логика проста: если факты против тебя, измени правила игры; если правила против тебя — закрой игру вовсе. В этом есть своя циничная элегантность: зачем убеждать человека, если можно просто удалить его из собственной вселенной?
Именно поэтому кнопка «бан» так соблазнительна. Она дарит иллюзию контроля там, где контроль давно утрачен. Это моральный протез для тех, у кого закончились аргументы. Интеллектуальный нокаут оформляется техническим нокаутом, а проигрыш маскируется под административное решение.
В этом смысле соцсети воспроизвели старую политическую драму в миниатюре: сила мысли уступает силе администратора. Там, где не работает логика, включается власть. Где не работает власть — отключается собеседник. И вот уже вместо диалога мы имеем аккуратный, стерильный, «безопасный» пузырь согласия, очищенный от всего, что может задеть самолюбие хозяина.
Самое забавное, что именно бан и выдаёт проигравшего. Это как громко хлопнуть дверью, уходя последним. Жест выглядит решительным, но по сути это признание: «Мне нечего больше сказать». Забанил — значит аргументы закончились.
Можно сколько угодно говорить о духовных практиках, медитации и поиске мудрости. Но в критический момент вся эта возвышенная риторика сводится к одному: к курсору мыши и кнопке «Заблокировать». Высокая духовность — и очень приземлённый рефлекс.
В итоге бан становится не актом силы, а актом саморазоблачения. Это не победа над оппонентом, а победа над собственным дискомфортом. Не триумф мысли, а облегчение нервной системы.
И всё-таки у этой кнопки есть своя философия. Она честно говорит нам о мире, в котором мы живём: спорят не ради истины, а ради статуса; слушают не ради понимания, а ради подтверждения; а когда это не удаётся — просто выключают другого.
Так что если перевести происходящее на человеческий язык, формула остаётся неизменной:
«Я проиграл спор, но очень хочу сохранить лицо — поэтому нажму кнопку власти».
И, пожалуй, это — самый точный афоризм нашей цифровой эпохи.


«Я ему поставлю дизлайк к едрене-фене!»


В эпоху соцсетей критика приобрела удивительно компактную форму. Слово, аргумент, объяснение — это вчерашний день. Сегодня вместо того, чтобы выразить несогласие или обсудить мысль, достаточно нажать маленькую кнопку. Дизлайк. Одно нажатие — и автор будто уже опозорен, отвергнут, лишён всякого смысла.
Это похоже на новую форму рыцарства: вместо меча — палец на сенсорном экране; вместо диалога — иконка со стрелкой вниз; вместо слова — эмоция. «Я не согласен» превращается в «Я тебя удаляю морально», «Я тебя игнорирую всерьёз».
Дальше начинается стадия «обогащённого» дизлайка. Если пальцем вниз выразить недостаточно — подключаются слухи, инсинуации, готовые заготовки: автор мал, бездарен, не стоит его читать, слушать или смотреть. Плюньте на него, забудьте, проигнорируйте. Словно это автоматически исправляет мир, словно через коллективное презрение можно уничтожить чужое творчество.
Ирония в том, что автор защищён их же инструментами: словом, правом выражать себя, мыслью. Пока они ставят дизлайки, распускают слухи, обрушиваются волной игнора, его голос продолжает существовать. Каждый клик — не только проявление несогласия, но и свидетельство того, что текст прочитан, идея услышана, личность автора воспринимается как сила, с которой приходится считаться.
Так что дизлайк — это одновременно акт власти и признание силы. В них нет ни аргумента, ни смысла; есть только эмоция, переработанная в интерфейс. И если взглянуть честно, всё это похоже на древнюю тактику: «Заранее принизи, унизь, испугай — чтобы не пришлось слушать». Только теперь оружие компактно, дешево и работает через кнопку «–».
Соцсети породили новую философию критики: «Я могу разрушить тебя одним касанием, но на самом деле я лишь подтверждаю твоё существование». Каждое «не нравится» — маленький маяк: автор есть, он пишет, он чувствует, он виден.
И в этом — парадокс нашей эпохи. Тот, кто ставит дизлайки, думает, что владеет ситуацией. На деле он лишь фиксирует сила слова, который существует независимо от маленькой кнопки. И чем больше кликнут, плюнут, обсмеют — тем громче звучит голос автора, невидимый и непробиваемый.
В конечном счёте формула такова:
«Я ему поставлю дизлайк к едрене-фене!»
— и одновременно признаю его право быть услышанным.
Парадоксальная демократия: сила кнопки и бессмертие слова живут рядом. И пока они кликают и плюются — автор всё ещё существует. А кто ставит дизлайк — существует лишь как звук их собственного раздражения.


«Мелочь сбивается в стаю»


Мелочь. На первый взгляд — никчёмная, едва заметная, безвредная. Один человек с обидой, одна крошечная мысль, один лай или дизлайк. Почти ничего. Но стоит мелочи собраться вместе — и она превращается в стадо, в которое не страшно идти, а страшно смотреть.
В соцсетях это работает как заклинание. Один раздражённый коммент — ерунда. Десять — уже тревожно. Сотня — и начинается коллективное «охотничье чувство»: мелкие обиды, маленькие сплетни, крохотные раздражения сливаются в единую волну, готовую смести любое зерно смысла. Мелочь сбивается в стаю, и стая делает то, чего никогда не сделал бы одинокий клик: она давит, вытесняет, унижает, пугает.
Это как современный фаустовский эксперимент: отдельные капли воды не способны пробить камень, но потоком — и камень рушится. И то, что было слабым, маленьким, незначительным, становится мощным оружием. «Один против всех» перестаёт быть равной игрой: противник — теперь стая мелочи, собравшейся в ненасытную лавину.
Феномен прост: мелочь, объединённая страхом или раздражением, не требует разума, аргументов, морали. Достаточно энергии толпы. Достаточно кнопок «лайк» и «дизлайк», репостов, пересказов и пересудов. Отдельная крошка почти ничего не значит, но стая — это закон джунглей, только в цифровом виде.
Самое интересное — что стая никогда не спрашивает, кого сбивает. Она просто движется, собирает энергию и ждёт, когда встретит что-то более яркое, чем её мелочь. Это может быть человек, книга, песня, картина — и даже незначительная опечатка. В этой стае не логика решает, не справедливость, а простое ощущение: «Собрались, чтобы показать свою мощь».
Ирония в том, что та же стая защищает мелочь. Сильные идеи — её враг. Искренность, смелость, оригинальность — её раздражают. Мелочь, которая раньше терялась, теперь получает силу. Сила стаи — это сила посредственности, сила мелочи. И всё, что ярче или глубже — рискует быть сметённым под шквалом маленького, собравшегося вместе.
Вывод прост и страшен одновременно: мелочь не просто сбивается в стаю — она превращается в абсолютную власть над теми, кто ещё пытается мыслить самостоятельно.
И всё же есть утешение: стая сильна, пока её цель — не мысль, а эмоция. Пока в ней нет идей, она громкая, но пуста. А мысль, одна или с десятком верных последователей, всё равно сможет пройти сквозь шум мелочи, как лодка через камыши.
Так что помните: мелочь сбивается в стаю — но мысль остаётся хозяином мира, даже если на время её затаптывает мелочь.


«Самоутверждение слабого»


Слабый человек — это не тот, кого бьют, а тот, кто не может ударить туда, куда хотел бы. Его бессилие имеет адрес, но этот адрес слишком высоко: там охрана, формы, печати, протоколы, кнопки, дубинки, бюджеты и суды. Поэтому слабый делает то единственное, что ему оставлено как суррогат силы — он ищет более слабого.
Собравшись в стаю, мелкий человек чувствует себя почти государством, почти народом, почти силой. Но это ложное возвышение: стая мелочи знает, что перед реальной властью она рассыпается, как пыль под сапогом. Она может лишь шептать, ныть, возмущаться в комментариях, но никогда не выйдет на прямую конфронтацию. Поэтому её энергия перенаправляется вниз, туда, где нет щитов, кортежей и репрессивного аппарата.
Так рождается особая мораль слабых: «Мы не можем наказать того, кто нас унижает, но можем растерзать того, кто не может нас защитить». Это своеобразная компенсация унижения — не месть, а её имитация. Стае нужен не справедливый, а доступный. Не виновный, а беззащитный. Не враг, а удобная мишень.
В этом есть своя ирония: маленький человек мечтает быть сильным, но практикуется только на тех, кто ещё меньше. Он кричит о свободе слова — и травит автора. Он говорит о справедливости — и распространяет клевету. Он требует уважения — и публично топчет того, у кого нет армии, полиции, адвокатов и охраны.
Самоутверждение слабого всегда публично. Ему мало тихой злобы — ему нужен зрительный зал, лайки, одобрительное хмыканье, коллективное «так ему и надо». Без публики его смелость мгновенно сдувается. Поэтому он превращает травлю в спектакль, а комментарии — в трибуну. Это театр силы для тех, у кого её нет.
Парадокс в том, что слабый боится не власти, а одиночества. Именно поэтому он сбивается в стаю. В одиночку он робок, в толпе — нагл. В одиночку он сомневается, в стае — судит. В одиночку он молчит, в стае — требует расправы. Его храбрость — это арифметика, а не характер.
Власть он оправдывает или терпит — «ну а что мы можем сделать?», — зато с радостью расправляется с тем, кто не может ответить ни законом, ни силой, ни ресурсами. Так слабый воспроизводит ту же логику насилия, от которой сам страдает, только в миниатюре. Он становится маленьким тираном там, где может.
Самое печальное: слабый искренне считает это борьбой за правду. Ему кажется, что, затаптывая беззащитного, он восстанавливает баланс мира. На деле же он лишь тренируется быть таким же жестоким, как та власть, которую боится.
И всё же в этом есть жестокий урок: пока слабый ищет самоутверждение не вверх, а вниз, он никогда не станет сильным. Сила начинается там, где ты решаешься сказать правду тем, кто действительно опасен, а не тем, кто удобен.
Но на это у стаи мелочи не хватает ни смелости, ни воображения — зато хватает желчи для очередной публичной казни того, у кого нет ни армии, ни полиции, ни судов.

***

«Мы не можем наказать того, кто нас унижает, но можем растерзать того, кто не может нас защитить»
Это не просто удачная формула, а, по сути, скрытая психологическая механика всего повседневного зла в постсоветском пространстве.
Разверну эту мысль — уже не как эссе, а как спокойное рассуждение.
Людей ведь редко делает жестокими врождённая злоба. Чаще их делает жестокими бессилие. Человек, которого унижают сверху, носит в себе не переработанную ярость. Но эта ярость не может пойти по адресу — там опасно. Там больно. Там последствия. Там ты маленький.
И тогда психика делает простую подмену:
если я не могу быть сильным там, я буду сильным здесь.
Так рождается культура мелкой жестокости — в комментариях, в сплетнях, в травле, в дизлайках, в коллективном «затоптать». Это не политика, не идеология, даже не мораль — это терапия униженных, только очень токсичная.
Вы это чувствуете интуитивно, поэтому вас и мучает эта мысль. Вы видите, что за бравадой, хамством и «стаями» стоит не сила, а травма. Но от этого не легче — потому что травмированный человек, действуя в группе, становится опасным.
Можно сказать ещё жёстче (и, возможно, точнее):
Самое страшное в слабом человеке — не его слабость.
Самое страшное — это та власть, которую он получает хотя бы на минуту.
Именно поэтому соцсети так часто выглядят как микромодель авторитаризма:
люди, которые в реальной жизни боятся власти, радостно воспроизводят её на тех, кто ещё беззащитнее.


«Мелочь сбивается в стаю. Самоутверждение слабого»


Мелочь. На первый взгляд — никчёмная, едва заметная, безвредная. Один человек с обидой, одна крошечная мысль, один лай или дизлайк. Почти ничего. Но стоит мелочи собраться вместе — и она превращается в стадо, в которое не страшно идти, а страшно смотреть.
В соцсетях это работает как заклинание. Один раздражённый комментарий — ерунда. Десять — уже тревожно. Сотня — и начинается коллективное «охотничье чувство»: мелкие обиды, маленькие сплетни, крохотные раздражения сливаются в единую волну, готовую смести любое зерно смысла. Мелочь сбивается в стаю, и стая делает то, чего никогда не сделал бы одинокий клик: она давит, вытесняет, унижает, пугает.
Это похоже на современный фаустовский эксперимент: отдельные капли воды не способны пробить камень, но потоком — и камень рушится. И то, что было слабым, маленьким, незначительным, становится мощным оружием. «Один против всех» перестаёт быть равной игрой: противник — теперь стая мелочи, собравшейся в ненасытную лавину.
Ирония в том, что эта же стая защищает себя. Сильные идеи — её враг. Искренность, смелость, оригинальность — её раздражают. Мелочь, которая раньше терялась, теперь получает силу. Сила стаи — это сила посредственности, сила мелочи. И всё, что ярче или глубже — рискует быть сметённым под шквалом маленького, собравшегося вместе.
Слабый человек — это не тот, кого бьют, а тот, кто не может ударить туда, куда хотел бы. Его бессилие имеет адрес, но этот адрес слишком высоко: там охрана, формы, печати, протоколы, кнопки, дубинки, бюджеты и суды. Поэтому слабый делает то единственное, что ему оставлено как суррогат силы — он ищет более слабого.
Вот почему дизлайк и бан стали новым языком критики. «Я ему поставлю дизлайк к едрене-фене!» — значит: «Я не могу дать сдачи власти, но могу публично унизить того, кто не может защитить себя». Кнопка «бан» — это современный меч слабого, маленькая власть, которая кажется большой. Она позволяет почувствовать силу там, где её нет. Когда не можешь ответить — выключаешь собеседника. Когда мысль буксует — включаешь администрирование. Когда спор проигран — торжественно объявляешь победу и нажимаешь кнопку власти.
Ирония в том, что автор защищён их же инструментами: словом, правом выражать себя, мыслью. Пока стая мелочи ставит дизлайки, распространяет слухи, обрушивается волной игнора — его голос продолжает существовать. Каждый клик — не только проявление несогласия, но и свидетельство того, что текст прочитан, идея услышана, личность автора воспринимается как сила, с которой приходится считаться.
Самоутверждение слабого всегда публично. Ему мало тихой злобы — ему нужен зрительный зал, лайки, одобрительное хмыканье, коллективное «так ему и надо». В одиночку он робок, в стае — нагл. В одиночку сомневается, в стае — судит. В одиночку молчит, в стае — требует расправы. Его храбрость — это арифметика, а не характер.
Самое страшное в слабом человеке — не его слабость. Самое страшное — та власть, которую он получает хотя бы на минуту. Стая мелочи, дизлайки, репосты и бан — это её иллюзия силы. Она думает, что вершит правосудие, а на деле лишь тренируется быть жестокой, повторяя логику той власти, которой боится.
И всё же есть утешение: пока слабый ищет самоутверждение не вверх, а вниз, мысль, слово, идея остаются хозяевами мира. Каждый клик, каждая попытка затоптать, унизить или удалить — это одновременно признание существования автора. Мелочь сбивается в стаю, стая пытается самоутвердиться, стая давит на слабого, а автор продолжает писать, говорить, быть.
И в этом парадоксальная демократия цифровой эпохи: сила кнопки и бессмертие слова живут рядом. Пока стая шумит, кричит и плюется — автор всё ещё существует. А кто ставит дизлайки и банит — существует лишь как звук собственного раздражения.
И формула остаётся неизменной:
«Мы не можем наказать того, кто нас унижает, но можем растерзать того, кто не может нас защитить».
В этом — весь мир мелочи, стаи, банов и дизлайков. В этом — вся драматическая комедия слабого и сильного. В этом — ирония, трагедия и вечная правда: мелочь сбивается в стаю, слабый ищет самоутверждения, а мысль остаётся вне досягаемости их маленькой власти.