Поиск

Боже мой, зачем я это слушала? Целых 80% позади, и только тут я поняла, что надо остановиться. Это же настоящая мура. Точнее – история про глупого бычка, которого ведет на веревочке юная девица, которая совсем не девица. Про посла Франции, занимающегося чем угодно, но только не государственными делами, поскольку все свое время занят пережевыванием розовых соплей и нежных чувств к той, которую выкупил из гарема знакомого вельможи. Про государственного «мужа», чей дом в турецкой провинции Урю стал проходным для подозрительных молодых юнцов и опального сановника. И т.д. и т.п…. Зачем я это слушала? А потому, что в свое время мне не удалось достать и прочитать роман Аббата Прево «Манон Леско», который был включен в нашу программу по зарубежной литературе. Тот самый роман, которому были посвящены 2-3 лекции и преподаватель своим малопонятным языком пела оды этому произведению. Вот я и грешным делом подумала, что и этот роман, наверное, так же хорош, как и тот, который Манон. Всё, скидываю эту тяжесть с плеч и души и иду слушать что-то более достойное.

С. С. Аверинцев: «Замок Смальгольм» — подходящий пример, чтобы усмотреть функциональное назначение экзотики. Герой сразу введен как «знаменитый Смальгольмский барон» (ну, кто же не знает Смальгольмского барона?..); а в рифму барону — Бротерстон. И дальше идет в том же роде.<br/>
<br/>
Анкрамморския битвы барон не видал,<br/>
Где потоками кровь их лилась,<br/>
Где на Эверса грозно Боклю напирал,<br/>
Где за родину бился Дуглас.<br/>
<br/>
Достаточно ли сказать, что это самоцельная поэзия звучного имени? Совершенно недостаточно. Обостренная чувствительность Жуковского к фонике иноязычных имен засвидетельствована обилием случаев, когда он эти имена менял в переводе сравнительно с оригиналом; и все же не в одной фонике дело. Каждое имя читатель слышит в первый (а равно и в последний) раз в жизни, но интонация баллады энергично внушает ему, что в том, «чужом» мире они, должно быть, известны каждому ребенку, раз и Смальгольмский барон «знаменитый», и Анкрамморская битва — не какая–нибудь, а та самая, в которой участвовали все эти персонажи: Эверс, Боклю, Дуглас, судя по всему, настолько всем памятные, что их достаточно просто назвать… Соль в том, что мы сразу, без малейшего перехода, из «своего» перемещаемся в «чужое», и в результате неизвестное, так и не став известным, уже имеет все права самоочевидности, так что читатель в самом буквальном смысле слова поставлен перед ним, как перед совершившимся фактом. В этом— суть романтического «местного колорита». <br/>
<br/>
Дух захватывает от внезапного, пронзительного ощущения, что есть целая жизнь со всей полнотой своих связей, которой мы не знаем, но которая сама знает о себе, — и этого достаточно. Экзотика могла — чего у Жуковского никогда не бывает — вырождаться в нечто декоративное. Но не по этому вырождению должно о ней судить. Пока романтические открытия еще оставались открытиями, в их соседстве сама сенсационность экзотики подобна взрывчатой сенсационности секрета. <br/>
Мы взяты куда-то, где, вообще говоря, находиться не можем. Мы знать не знаем, кто такие Боклю и Дуглас, однако разглядываем, подглядываем мир, где эти имена естественно с полной непринужденностью бросить в придаточном предложении. <br/>
<br/>
Ибо экзотика — не просто далекое. Экзотика — недостижимое. <br/>
Жуковский написал однажды: «Там не будет вечно Здесь». Но в системе его поэтики верно как раз противоположное — «там» должно предстать как «здесь». Дело такого претворения — поэзия. <br/>
Эта невозможная, но в некотором смысле решенная лучшими переводами Жуковского задача предполагает не что иное, как очень зримый, наглядный обмен признаками между «своим» и «чужим», между близью и такой далью, которая хотя и остается в пределах земной истории и географии, а значит, не тождественна метафизическому «там», однако для воображения сливается с ним, как голубизна горизонта сливается с небом".