«Спас советскую лингвистику»? Неужели в 1930-м, когда водрузил знамя марризма (про «ученого» Марра желающие могут почитать), провозгласившего язык классовым явлением, отрицавшего национальные языки и признавшего доминирующим неведомый всем язык мирового пролетариата?
Или «спасал лингвистику» на протяжении следующих 20 лет, когда теория Марра накручивала обороты, а несогласные с ней ученые-лингвисты в 1937—1938 гг. были расстреляны?
Или в 1948—1949 гг., когда устроил репрессии в отношении лингвистов во время кампании против «космополитов»?
Или, может, в 1950-м, когда вдруг сделался ученым-языковедом, написал статью «Марксизм и вопросы языкознания» и устроил показательный разоблачительный процесс-спектакль, признав «учение» Марра ошибочным?
Спрашивается, а что вдруг? чем это помешала классовая теория? А тем и помешала, что принцип классовости не позволял одному «правильному» языку стать в приоритетную позицию по отношению к прочим, а именно препятствовал языковой унификации всех наций посредством русского языка, то есть русификации.
«Я не языковед, и, конечно, не могу полностью удовлетворить товарищей». Да обхохочешься, попробовал бы какой товарищ тогда не удовлетвориться.
Кстати, а товарищи в курсе, что их кумир в качестве ученого-лингвиста совершил открытие и установил происхождение литературного русского языка из «курско-орловского диалекта»?
Прекрасная история, изящно преобразовавшая миф о Пигмалионе и Галатее в новой эпохе модернизма и вдохновившая в будущем Сальвадора Дали и его коллег-сюрреалистов. Чудесно в этой истории и то, что реальность оказывается предпочтительнее (и такое бывает) и вытесняет вымысел с явным преимуществом.
Исполнено замечательно.
Бердяев, будучи уже зрелым философом, отказался от гуманистической идеи исторического прогресса. Спустя более 100 лет мы можем наблюдать действенность его теории применительно к стране, в которой он жил и которая его вытурила на «философском пароходе» под угрозой расстрела (тогда еще можно было спастись хотя бы так). Далее цитата.
Это «самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу, как гниль и исчадие дьявола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение… Эта страна… слишком часто бывала угнетательницей, и потому она не может не вызывать к себе вражду и подозрительность… страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности…»
Для начинающей писательницы рассказ замечательный, и сюжетные неясности вполне оправданы неясностью состояния самого рассказчика, нахождением между двумя мирами — настоящим, живым — и ирреальным, похожим на сон или бред. Постичь этот странный мир — совершить болезненный прыжок в черную бездну, чья сгущающаяся пустота разрушительна и неотвратимо грозит гибелью.
Он еще пытается балансировать на краю, стараясь разгадать непостижимое, вечно ускользающее, кажущееся то детски-невинным, то дьявольским, роковым и опасным. И, в сущности, обречен уже до того, как раскрыл тайну, таинственность и скрытность оказалась губительной и довела любовь до одержимости и страдания, смешав наслаждение с болью.
Главный же персонаж, обозначенный в названии, конечно, символичен. Модель, имитирующая жизнь, притворяющаяся жизнью, чье сходство с живым человеком только усиливает ужас и страх смерти, которая присутствует буквально во всем. Поцелуй опустошает так, словно заглядываешь в глаза смерти, комната похожа на склеп, дьявольское — в одежде, взгляде, смехе. Все предвещает катастрофу и полную безысходность.
Однако захватывающе)) и исполнение, как всегда, превосходно.
Вероятно, верящие (точнее все же, верующие) в ненасильственное сопротивление и впрямь обладают каким-то особенным складом натуры и моральной силой, недоступной многим. Искренне (возможно) верят, что сопротивляться необходимо только любовью, а не ненавистью и что лучше терпеть зло, чем причинять его.
Но неужели эти особенные люди и в самом деле убеждены, что терпением можно вызвать чувство морального стыда у противника и произвести изменения в его сердце, а убедив противника в его неправоте, можно даже «завоевать его дружбу и понимание»?
А попробуйте, добрые люди, вот прямо сейчас устыдить тех, кто отправился воевать и убивать, за бабки или за беса лысого, убедить, что они не правы, а потом зачем-то еще с ними подружиться.
А их жертвам расскажите, что их незаслуженные страдания являются искуплением и что у страдания «огромное количество образовательных и преобразовательных возможностей» и что принимать страдания надо без возмездия, потому что в борьбе за справедливость космос на их стороне.
Да ну, в самом деле…
Исполнителю, конечно же, спасибо, и интересно, удается ли все это ему самому в полной мере.
Хороший рассказ, гоголевский такой, с Башмачкиным советского образца. И прочитан замечательно.
— Ну, как, брат Забежкин? — спросил телеграфист.
— Ничего-с, Иван Кириллыч, терплю, — сказал Забежкин.
— Ну, терпи, терпи. Русскому человеку невозможно, чтобы не терпеть. Терпи, брат Забежкин.
Только вряд ли это долготерпеливое национальное «достоинство» надобно выставлять христианской добродетелью. Ничего, кроме безропотной покорности, пассивного принятия и рабского послушания за этим не стоит.
Есть все же в недосказанности определенная привлекательность, у Дафны сюжетная головоломка не всегда имеет прямую разгадку — измученное ли вынужденным ожиданием и бездельем воображение в изнуряющей темноте, утончившей чувства, произвело такие метаморфозы восприятия, или же все можно объяснить только досадной ошибкой врача.
А тут финал преподносит еще и новую загадку.
Одно очевидно — когда судьба подкидывает тебе такую возможность — видеть все ясно, быть может, даже слишком ясно, с удивлением открываешь, какой маскарадный спектакль разыгрывается вокруг.
Впрочем, иногда и вовсе не нужны синие линзы, чтобы увидеть за некоторыми личинами в масках звериные морды шакалов и гиен.
Пожалуй, больше всего ей и хотелось бы оставаться такой серенькой, неприметной, будничной, ничем не примечательной мышкой или кротом, вслепую ведущим свое существование, безжизненное, как эти ее бумажные розы в вазе, и протекающее вяло, помимо ее сознания и воли.
Казалось бы, ну и ничего себе, уютненько, и покой окутывает мягкой пряжей, погружая то ли в сон, то ли в забытье.
Только вот сознание почему-то не хочет смириться и устраивает ей хорошую встряску.
Является вот это, жутко странное, белая камея с огромными во все лицо, неподвижными, пустыми и недетскими глазами, фарфоровая кукла с бессмысленным взглядом — растревожить, подразнить, растолкать, пробудить?
А это просто хорошее напутствие всем, кто всегда уверенно «знает», кого и как любить, какую любовь позволить, а какую запретить:
«Всякая любовь естественна и прекрасна, если идет от сердца; только лицемеры потянут человека к ответу за то, что он любит, — эмоциональные невежи и праведные завистники, принимающие стрелу, нацеленную в небеса, за указатель дороги в ад».
Удивительная книга, зачаровывающая, непохожая на то, что Капоте писал после. В ней много от предшествующей готической американской литературы с ее любовью к легендам, старинным обычаям и традициям, суевериям, тайнам и призракам.
В запустевшем краю, где в болотистых низинах растут громадные, величиной с голову, тигровые лилии, а бревна в илистой воде похожи на тела утопленников и над глухим сосновым лесом летает узкоглазая странная птица, в доме, с каждым годом все глубже уходящем под землю, в этом диковатом мире среди чудаковатых карикатурных людей очень одинокий мальчик, привыкший скрывать свои чувства и превративший привычку почти в инстинкт, так что чувства, чтобы им не пропадать зря, порой и не рождаются, этот чистый душой, невинный мальчик проходит сложный путь инициации, взросления и учится понимать самого себя и узнает, что счастье — это просто когда ты не чувствуешь себя несчастным и ощущаешь равновесие внутри себя.
Великолепное исполнение, совершенная гармония голоса и текста.
Предсказать такой финал почти невозможно, хотя странностей, нагнетавших напряжение, было довольно для того, чтобы подозревать что-то в этом роде.
Сказочная модель реализована только отчасти — спящая красавица (лицо ее и вправду ему виделось божественно прекрасным) как будто бы и очнулась от долгого сна, «принцу» (пусть он и всего-навсего «нормальный парень», простоватый и «не поэт», зато хороший и добрый) удалось ее пробудить. Но только ненадолго.
Страшно представить, что может чувствовать человек, у которого разбомбили дом и убили близких. И как всего этого может не выдержать психика.
Всем нынешним «освободителям», собирателям камней и объединителям земель — той же участи. И к лешему абстрактный гуманизм.
Рассказ очень хороший, но и странный немного.
Что-то есть в самом главном герое от этого механического, бездушного вентилятора, на котором то и дело в рассказе фокусируется взгляд. Гоняет лопастями затхлый воздух где-то под потолком, а дышать все равно нечем.
Вроде как даже и автор Уолтеру сочувствует, и поплакать ему позволил впервые в жизни, и слова любви произнести (про себя, правда, не вслух), и встречу с товарищем по одинокому несчастью устроил, а все как-то по-прежнему беспросветно… И пока этот «неоднозначный», расплывчатый Уолтер, как вентилятор, впустую будет лопастями размахивать, по кругу вращаться и убеждать себя, что все мерзкое, что он творит, от него не зависит, а только обстоятельства тому виною, последняя дверь и захлопнется (а может, уже).
И вновь, как в «Рассказе на фоне воды», явь проваливается в сон и растворяется в нем. Между ними только длинный больничный коридор, по которому обреченного несут в первобытный лес к дикарям на жертвенный алтарь.
Не могу сказать, что очень люблю Кортасара. Некоторые его рассказы необыкновенно хороши, есть и такие, словно расходящиеся по воде круги от брошенного однажды камня, отражения отражений чего-то уже когда-то сказанного, не рождение новой мысли, а игра с облюбованными образами и словами и оттачивание их до совершенства. Читать много и подряд сложно, образы без мыслей в конце концов утомляют, но вот время от времени сходить за небольшой порцией удовольствия очень даже можно.
То ли бунгало, то ли полусгнившая хибара на острове, обитель, куда когда-то можно было сбежать от цивилизации и обрести свой рай.
Но все происходящее так похоже на сон, начало его — туманное прошлое, из которого еще помнились бурные праздники, сменившиеся теперь тоской и скукой, а конец — тревожное, но неотвратимое будущее. Да все и происходит по канонам сна, сумбурно, беспорядочно, без участия воли. И как в самом сне невозможно повлиять на судьбу, так и в этой странной реальности можно ей только покориться. И ты медленно увязаешь в теплом иле лунного света, и сон тащит тебя в свой водоворот, чтобы дать всему завершиться.
Еще один рассказ из цикла (после «Застольной беседы»), в котором игра как таковая становится почти самоцелью. В этих двух не столько написанных, сколько сконструированных рассказах Кортасар будто бы отождествляет себя с тем самым ребенком из гераклитовского эпиграфа к «Застольной беседе», который играется со временем, расставляя своевольно фигуры и двигая пешками-героями.
Безусловно, очень занимательно, но это уже путь чистого экспериментаторства, которое позднее еще заметнее будет в романе «Игра в классики» и др.
О, как они могут прикинуться эстетами и выспренно изливать про бархат и тончайший шелк божественной музыки, про кружева волн неземного романтизма, сотканные руками фей.
А за маской пошло-изысканных выражений — очумевшая, озлобленная до остервенения тетка, облизывающая плотоядные губы кровопийцы, и ее «спутники», озверевшая плотоядная толпа, готовая растерзать.
Ничего, кроме отвращения.
Рассказ роскошный.
И деловые встречи, и письма жены, и другие знаки внешнего мира, даже резкие, разрезающие плотную тишину звуки громыхающего лифта или трамвая за окном — остаются вне замкнутого мира одиночества и пустоты, в котором живут эти двое.
В этом странном отельном номере с одним окном, выходящим на крышу и другим, упирающимся в стену соседнего здания, есть дверь, через которую нельзя пройти, но которая отражает зеркально все страхи, телесную или душевную боль, мучительно выворачивающую нутро.
Рассказ мастерский, для восприятия нелегкий.
Увы, многие предпочтут перо павлина жасминовому кусту, не только девочка Лила.
Броская красота впечатляет, даже если она откровенно вычурна и нарочита.
А если еще и описать павлинье перо эффектно и цветисто-фигуристо, то опять же многие решат, что это «красиво». Ну, к примеру, так:
…восхитительно-грациозный изумрудный овал, обрамленный короной из опалового пламени, с муаровыми переливами ночного неба и золотыми брызгами звезд на нем…
или так:
…холодно мерцающее аметисто-сапфировое око вечности с нежными ресничками, припорошенными золотой пыльцой воспоминаний, оставленных крыльями пролетевших мгновений…
Но все это надуманно и искусственно и не только не приблизит к пониманию, но и исказит его.
Мальчик в рассказе тоже восхищен пером. Но его образы просты, естественны и точны. Он смотрит на зеленое с фиолетово-синим глазком, усыпанное золотыми крапинками перо и представляет переливающиеся пятна в лужах или блестящих зеленых жуков с длинными усиками, живущих на абрикосовых деревьях.
Он сам так близок к природе, к натуре, к безыскусному, подлинному.
Он припадает к горячей земле и вдыхает ее особый, летний запах.
Он летает во сне и так хочет продлить это счастье наяву, что изобретает новый способ бегать, не сгибая колен, так, что кажется — вот-вот взлетишь.
У него есть его садик с его кустом жасмина, чей аромат особенно сильно чувствуешь ночью, — и это лучшее из его сокровищ.
Он остается один и, вероятно, будет одинок и в будущем (Кортасар писал, кажется, о себе).
Зато есть преимущество, его свобода: «все здесь снова мое и можно гасить свет, когда вздумается».
Чудесный рассказ, чудесное исполнение.
Вот бы это каменное орудие да на службу мира и прогресса, да хоть бы и кокосовые орехи колоть себе на радость.
Так нет же, подавай ему оружие страшной разрушительной силы, чтоб убивать… догадайтесь с какой целью? конечно, «ради блага народа, ради Мира!»
Знаем мы такую «мирную» политику с «мирными» предложениями. Именно о них в статье «Не убий» и писал Л. Толстой:
«Он предлагает глупый и лживый проект всеобщего мира и в то же время делает распоряжения об увеличении войск… Без всякой надобности, бессмысленно и безжалостно он оскорбляет и мучает целый народ. Устраивает ужасную по своей несправедливости, жестокости и несообразности с проектом мира бойню, и все восхваляют его в одно и то же время и за победы, и за продолжение мирной политики».
Толстого даже и не похвалишь за прозорливость, так ничего и не изменилось.
Ну, еще разок расскажите о том, как книжки учат быть добрыми и некровожадными.
Двухминутная самореклама в конце была бы уместнее, если бы более внятно осуждала войну и таких вот вояк.
Или «спасал лингвистику» на протяжении следующих 20 лет, когда теория Марра накручивала обороты, а несогласные с ней ученые-лингвисты в 1937—1938 гг. были расстреляны?
Или в 1948—1949 гг., когда устроил репрессии в отношении лингвистов во время кампании против «космополитов»?
Или, может, в 1950-м, когда вдруг сделался ученым-языковедом, написал статью «Марксизм и вопросы языкознания» и устроил показательный разоблачительный процесс-спектакль, признав «учение» Марра ошибочным?
Спрашивается, а что вдруг? чем это помешала классовая теория? А тем и помешала, что принцип классовости не позволял одному «правильному» языку стать в приоритетную позицию по отношению к прочим, а именно препятствовал языковой унификации всех наций посредством русского языка, то есть русификации.
«Я не языковед, и, конечно, не могу полностью удовлетворить товарищей». Да обхохочешься, попробовал бы какой товарищ тогда не удовлетвориться.
Кстати, а товарищи в курсе, что их кумир в качестве ученого-лингвиста совершил открытие и установил происхождение литературного русского языка из «курско-орловского диалекта»?
Исполнено замечательно.
Это «самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу, как гниль и исчадие дьявола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение… Эта страна… слишком часто бывала угнетательницей, и потому она не может не вызывать к себе вражду и подозрительность… страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности…»
Он еще пытается балансировать на краю, стараясь разгадать непостижимое, вечно ускользающее, кажущееся то детски-невинным, то дьявольским, роковым и опасным. И, в сущности, обречен уже до того, как раскрыл тайну, таинственность и скрытность оказалась губительной и довела любовь до одержимости и страдания, смешав наслаждение с болью.
Главный же персонаж, обозначенный в названии, конечно, символичен. Модель, имитирующая жизнь, притворяющаяся жизнью, чье сходство с живым человеком только усиливает ужас и страх смерти, которая присутствует буквально во всем. Поцелуй опустошает так, словно заглядываешь в глаза смерти, комната похожа на склеп, дьявольское — в одежде, взгляде, смехе. Все предвещает катастрофу и полную безысходность.
Однако захватывающе)) и исполнение, как всегда, превосходно.
Но неужели эти особенные люди и в самом деле убеждены, что терпением можно вызвать чувство морального стыда у противника и произвести изменения в его сердце, а убедив противника в его неправоте, можно даже «завоевать его дружбу и понимание»?
А попробуйте, добрые люди, вот прямо сейчас устыдить тех, кто отправился воевать и убивать, за бабки или за беса лысого, убедить, что они не правы, а потом зачем-то еще с ними подружиться.
А их жертвам расскажите, что их незаслуженные страдания являются искуплением и что у страдания «огромное количество образовательных и преобразовательных возможностей» и что принимать страдания надо без возмездия, потому что в борьбе за справедливость космос на их стороне.
Да ну, в самом деле…
Исполнителю, конечно же, спасибо, и интересно, удается ли все это ему самому в полной мере.
— Ну, как, брат Забежкин? — спросил телеграфист.
— Ничего-с, Иван Кириллыч, терплю, — сказал Забежкин.
— Ну, терпи, терпи. Русскому человеку невозможно, чтобы не терпеть. Терпи, брат Забежкин.
Только вряд ли это долготерпеливое национальное «достоинство» надобно выставлять христианской добродетелью. Ничего, кроме безропотной покорности, пассивного принятия и рабского послушания за этим не стоит.
А тут финал преподносит еще и новую загадку.
Одно очевидно — когда судьба подкидывает тебе такую возможность — видеть все ясно, быть может, даже слишком ясно, с удивлением открываешь, какой маскарадный спектакль разыгрывается вокруг.
Впрочем, иногда и вовсе не нужны синие линзы, чтобы увидеть за некоторыми личинами в масках звериные морды шакалов и гиен.
Казалось бы, ну и ничего себе, уютненько, и покой окутывает мягкой пряжей, погружая то ли в сон, то ли в забытье.
Только вот сознание почему-то не хочет смириться и устраивает ей хорошую встряску.
Является вот это, жутко странное, белая камея с огромными во все лицо, неподвижными, пустыми и недетскими глазами, фарфоровая кукла с бессмысленным взглядом — растревожить, подразнить, растолкать, пробудить?
«Всякая любовь естественна и прекрасна, если идет от сердца; только лицемеры потянут человека к ответу за то, что он любит, — эмоциональные невежи и праведные завистники, принимающие стрелу, нацеленную в небеса, за указатель дороги в ад».
В запустевшем краю, где в болотистых низинах растут громадные, величиной с голову, тигровые лилии, а бревна в илистой воде похожи на тела утопленников и над глухим сосновым лесом летает узкоглазая странная птица, в доме, с каждым годом все глубже уходящем под землю, в этом диковатом мире среди чудаковатых карикатурных людей очень одинокий мальчик, привыкший скрывать свои чувства и превративший привычку почти в инстинкт, так что чувства, чтобы им не пропадать зря, порой и не рождаются, этот чистый душой, невинный мальчик проходит сложный путь инициации, взросления и учится понимать самого себя и узнает, что счастье — это просто когда ты не чувствуешь себя несчастным и ощущаешь равновесие внутри себя.
Великолепное исполнение, совершенная гармония голоса и текста.
Сказочная модель реализована только отчасти — спящая красавица (лицо ее и вправду ему виделось божественно прекрасным) как будто бы и очнулась от долгого сна, «принцу» (пусть он и всего-навсего «нормальный парень», простоватый и «не поэт», зато хороший и добрый) удалось ее пробудить. Но только ненадолго.
Страшно представить, что может чувствовать человек, у которого разбомбили дом и убили близких. И как всего этого может не выдержать психика.
Всем нынешним «освободителям», собирателям камней и объединителям земель — той же участи. И к лешему абстрактный гуманизм.
Что-то есть в самом главном герое от этого механического, бездушного вентилятора, на котором то и дело в рассказе фокусируется взгляд. Гоняет лопастями затхлый воздух где-то под потолком, а дышать все равно нечем.
Вроде как даже и автор Уолтеру сочувствует, и поплакать ему позволил впервые в жизни, и слова любви произнести (про себя, правда, не вслух), и встречу с товарищем по одинокому несчастью устроил, а все как-то по-прежнему беспросветно… И пока этот «неоднозначный», расплывчатый Уолтер, как вентилятор, впустую будет лопастями размахивать, по кругу вращаться и убеждать себя, что все мерзкое, что он творит, от него не зависит, а только обстоятельства тому виною, последняя дверь и захлопнется (а может, уже).
Не могу сказать, что очень люблю Кортасара. Некоторые его рассказы необыкновенно хороши, есть и такие, словно расходящиеся по воде круги от брошенного однажды камня, отражения отражений чего-то уже когда-то сказанного, не рождение новой мысли, а игра с облюбованными образами и словами и оттачивание их до совершенства. Читать много и подряд сложно, образы без мыслей в конце концов утомляют, но вот время от времени сходить за небольшой порцией удовольствия очень даже можно.
Но все происходящее так похоже на сон, начало его — туманное прошлое, из которого еще помнились бурные праздники, сменившиеся теперь тоской и скукой, а конец — тревожное, но неотвратимое будущее. Да все и происходит по канонам сна, сумбурно, беспорядочно, без участия воли. И как в самом сне невозможно повлиять на судьбу, так и в этой странной реальности можно ей только покориться. И ты медленно увязаешь в теплом иле лунного света, и сон тащит тебя в свой водоворот, чтобы дать всему завершиться.
Безусловно, очень занимательно, но это уже путь чистого экспериментаторства, которое позднее еще заметнее будет в романе «Игра в классики» и др.
А за маской пошло-изысканных выражений — очумевшая, озлобленная до остервенения тетка, облизывающая плотоядные губы кровопийцы, и ее «спутники», озверевшая плотоядная толпа, готовая растерзать.
Ничего, кроме отвращения.
Рассказ роскошный.
В этом странном отельном номере с одним окном, выходящим на крышу и другим, упирающимся в стену соседнего здания, есть дверь, через которую нельзя пройти, но которая отражает зеркально все страхи, телесную или душевную боль, мучительно выворачивающую нутро.
Рассказ мастерский, для восприятия нелегкий.
Броская красота впечатляет, даже если она откровенно вычурна и нарочита.
А если еще и описать павлинье перо эффектно и цветисто-фигуристо, то опять же многие решат, что это «красиво». Ну, к примеру, так:
…восхитительно-грациозный изумрудный овал, обрамленный короной из опалового пламени, с муаровыми переливами ночного неба и золотыми брызгами звезд на нем…
или так:
…холодно мерцающее аметисто-сапфировое око вечности с нежными ресничками, припорошенными золотой пыльцой воспоминаний, оставленных крыльями пролетевших мгновений…
Но все это надуманно и искусственно и не только не приблизит к пониманию, но и исказит его.
Мальчик в рассказе тоже восхищен пером. Но его образы просты, естественны и точны. Он смотрит на зеленое с фиолетово-синим глазком, усыпанное золотыми крапинками перо и представляет переливающиеся пятна в лужах или блестящих зеленых жуков с длинными усиками, живущих на абрикосовых деревьях.
Он сам так близок к природе, к натуре, к безыскусному, подлинному.
Он припадает к горячей земле и вдыхает ее особый, летний запах.
Он летает во сне и так хочет продлить это счастье наяву, что изобретает новый способ бегать, не сгибая колен, так, что кажется — вот-вот взлетишь.
У него есть его садик с его кустом жасмина, чей аромат особенно сильно чувствуешь ночью, — и это лучшее из его сокровищ.
Он остается один и, вероятно, будет одинок и в будущем (Кортасар писал, кажется, о себе).
Зато есть преимущество, его свобода: «все здесь снова мое и можно гасить свет, когда вздумается».
Чудесный рассказ, чудесное исполнение.
Так нет же, подавай ему оружие страшной разрушительной силы, чтоб убивать… догадайтесь с какой целью? конечно, «ради блага народа, ради Мира!»
Знаем мы такую «мирную» политику с «мирными» предложениями. Именно о них в статье «Не убий» и писал Л. Толстой:
«Он предлагает глупый и лживый проект всеобщего мира и в то же время делает распоряжения об увеличении войск… Без всякой надобности, бессмысленно и безжалостно он оскорбляет и мучает целый народ. Устраивает ужасную по своей несправедливости, жестокости и несообразности с проектом мира бойню, и все восхваляют его в одно и то же время и за победы, и за продолжение мирной политики».
Толстого даже и не похвалишь за прозорливость, так ничего и не изменилось.
Ну, еще разок расскажите о том, как книжки учат быть добрыми и некровожадными.
Двухминутная самореклама в конце была бы уместнее, если бы более внятно осуждала войну и таких вот вояк.