«Спас советскую лингвистику»? Неужели в 1930-м, когда водрузил знамя марризма (про «ученого» Марра желающие могут почитать), провозгласившего язык классовым явлением, отрицавшего национальные языки и признавшего доминирующим неведомый всем язык мирового пролетариата?
Или «спасал лингвистику» на протяжении следующих 20 лет, когда теория Марра накручивала обороты, а несогласные с ней ученые-лингвисты в 1937—1938 гг. были расстреляны?
Или в 1948—1949 гг., когда устроил репрессии в отношении лингвистов во время кампании против «космополитов»?
Или, может, в 1950-м, когда вдруг сделался ученым-языковедом, написал статью «Марксизм и вопросы языкознания» и устроил показательный разоблачительный процесс-спектакль, признав «учение» Марра ошибочным?
Спрашивается, а что вдруг? чем это помешала классовая теория? А тем и помешала, что принцип классовости не позволял одному «правильному» языку стать в приоритетную позицию по отношению к прочим, а именно препятствовал языковой унификации всех наций посредством русского языка, то есть русификации.
«Я не языковед, и, конечно, не могу полностью удовлетворить товарищей». Да обхохочешься, попробовал бы какой товарищ тогда не удовлетвориться.
Кстати, а товарищи в курсе, что их кумир в качестве ученого-лингвиста совершил открытие и установил происхождение литературного русского языка из «курско-орловского диалекта»?

Прекрасная история, изящно преобразовавшая миф о Пигмалионе и Галатее в новой эпохе модернизма и вдохновившая в будущем Сальвадора Дали и его коллег-сюрреалистов. Чудесно в этой истории и то, что реальность оказывается предпочтительнее (и такое бывает) и вытесняет вымысел с явным преимуществом.
Исполнено замечательно.

Бердяев, будучи уже зрелым философом, отказался от гуманистической идеи исторического прогресса. Спустя более 100 лет мы можем наблюдать действенность его теории применительно к стране, в которой он жил и которая его вытурила на «философском пароходе» под угрозой расстрела (тогда еще можно было спастись хотя бы так). Далее цитата.
Это «самая националистическая страна в мире, страна невиданных эксцессов национализма, угнетения подвластных национальностей русификацией, страна национального бахвальства, страна, в которой все национализировано вплоть до вселенской церкви Христовой, страна, почитающая себя единственной призванной и отвергающая всю Европу, как гниль и исчадие дьявола, обреченное на гибель. Обратной стороной русского смирения является необычайное русское самомнение… Эта страна… слишком часто бывала угнетательницей, и потому она не может не вызывать к себе вражду и подозрительность… страна неслыханного сервилизма и жуткой покорности, страна, лишенная сознания прав личности и не защищающая достоинства личности…»

Для начинающей писательницы рассказ замечательный, и сюжетные неясности вполне оправданы неясностью состояния самого рассказчика, нахождением между двумя мирами — настоящим, живым — и ирреальным, похожим на сон или бред. Постичь этот странный мир — совершить болезненный прыжок в черную бездну, чья сгущающаяся пустота разрушительна и неотвратимо грозит гибелью.
Он еще пытается балансировать на краю, стараясь разгадать непостижимое, вечно ускользающее, кажущееся то детски-невинным, то дьявольским, роковым и опасным. И, в сущности, обречен уже до того, как раскрыл тайну, таинственность и скрытность оказалась губительной и довела любовь до одержимости и страдания, смешав наслаждение с болью.
Главный же персонаж, обозначенный в названии, конечно, символичен. Модель, имитирующая жизнь, притворяющаяся жизнью, чье сходство с живым человеком только усиливает ужас и страх смерти, которая присутствует буквально во всем. Поцелуй опустошает так, словно заглядываешь в глаза смерти, комната похожа на склеп, дьявольское — в одежде, взгляде, смехе. Все предвещает катастрофу и полную безысходность.
Однако захватывающе)) и исполнение, как всегда, превосходно.

Вероятно, верящие (точнее все же, верующие) в ненасильственное сопротивление и впрямь обладают каким-то особенным складом натуры и моральной силой, недоступной многим. Искренне (возможно) верят, что сопротивляться необходимо только любовью, а не ненавистью и что лучше терпеть зло, чем причинять его.
Но неужели эти особенные люди и в самом деле убеждены, что терпением можно вызвать чувство морального стыда у противника и произвести изменения в его сердце, а убедив противника в его неправоте, можно даже «завоевать его дружбу и понимание»?
А попробуйте, добрые люди, вот прямо сейчас устыдить тех, кто отправился воевать и убивать, за бабки или за беса лысого, убедить, что они не правы, а потом зачем-то еще с ними подружиться.
А их жертвам расскажите, что их незаслуженные страдания являются искуплением и что у страдания «огромное количество образовательных и преобразовательных возможностей» и что принимать страдания надо без возмездия, потому что в борьбе за справедливость космос на их стороне.
Да ну, в самом деле…
Исполнителю, конечно же, спасибо, и интересно, удается ли все это ему самому в полной мере.