Поиск

Хороший рассказ, жаль, не фантастика уже.

Мне как автору эти мини-лекции от Д. Быкова дают очередную порцию для размышлений и с моей стороны было бы глупо не послушать другого автора, лектора, критика, который знает изнаночную сторону писательского ремесла. Считаю, глупо игнорировать знающего человека в этом вопросе.<br/>
Быков говорит:<br/>
«Есть несколько крючков для читателя, они давно известны (Да, они давно известны, но почему-то ими пренебрегают даже писатели с опытом!). Во-первых, читатель обожает тайну (Да, действительно это так. Вот почему большинство читателей тащатся от детективов и фантастики). Во-вторых, читатель ловится на идентификацию — на то, что касается непосредственно его. Читать про себя — это же дико интересно. Главное, внушить читателю, что книга именно про него (Читая книги, я часто ловил себя на мысли, что у меня есть нечто общее с ГГ и это меня вдохновляло на чтение. Но то было, когда я был юн). Третье — читатель любит динамику, быстрое чередование событий. Скупой рассказ о быстрых и ярких событиях всегда цепляет. По этой причине читатели любят хорошие репортажи, всегда, даже если это их совсем не касается» (Именно поэтому Д.Быков не фанат Ромена Ролана).<br/>
<br/>
И все же почему Роллан «промахивается» мимо этих крючков?<br/>
Если следовать логике Быкова, становится ясно, почему «Жан-Кристоф» сегодня идет тяжело:<br/>
Отсутствие «скупости»: Роллан делает ровно противоположное тому, что советует Быков. Вместо «скупого рассказа о быстрых событиях» он дает полноводный, избыточный поток рефлексии. Читатель тонет в пафосе раньше, чем успевает заглотить крючок динамики.<br/>
Проблема идентификации: В «Кола Брюньоне» (кстати, единственный рассказ, который оценил Быков) идентификация работает — мы узнаем в герое живого, витального человека. В «Очарованной душе» или «Кристофе» герои слишком монументальны, слишком «идейны», чтобы обычный человек мог легко сказать: «Это про меня».<br/>
<br/>
Горький, Толстой и «крючок» репортажа<br/>
Ваше замечание о том, что Горький знал мужика «из первых рук», напрямую соотносится с третьим пунктом — любовью читателя к репортажности.<br/>
<br/>
А вот почему же Горький цепляет своими рассказами и романами. Горький действует как «репортер»: Его ранние рассказы («Челкаш», «Мои университеты») — это, по сути, жесткие, динамичные репортажи из бездны. Он бил читателя реальностью, которую тот мог потрогать. Это и был тот самый «крючок», на который поймалась вся Россия.<br/>
<br/>
Ну, тем поговорим о боге. Толстой и его «тайна»: Толстой же мастерски владел первым крючком — тайной. Не детективной, а экзистенциальной. Он заставлял читателя чувствовать, что за простым описанием косьбы или бала скрывается какая-то огромная, пугающая истина о жизни и смерти.<br/>
<br/>
Есть мнение, что Горький испытывал трепет перед «богом», «побаивался» Толстого именно потому, что понимал: его собственная «репортажная» правда может со временем устареть (как устаревают новости), а толстовская «тайна» — вечна.<br/>
<br/>
О том, как другие авторы использовали писательские крючки (приёмы) можно говорить до бесконечности. Места не хватит. Но, для этого всегда найдется тот самый иноагент (читайте «инакомыслящий») как Дмитрий Быков (кажется, только от иноагентов и можно чему-то полезному научиться, остальные — это отстой, предсказуемы)

Содержательная фантастика не такое частое явление. Мне нравятся подобные сюжеты.<br/>
Олегу спасибо за озвучку.