Какая дивная манера речи, это трогательное сочетание аристократичности, театральности, лёгкости, глубочайшего вхождения в образ, и безграничного подчинения и служения ему. Не произнесение текста, а бережное превращение в звук каждого слова, эхом побывавшего под сводами души и памяти.
Должным образом не следила за рассказом, для меня сегодня был только голос, он соткал и оживил милую пожилую сеньору, доверчивую и гордую. Настолько ясно она виделась, что кажется, я могла бы рассказать про её рост, походку, только ей свойственный неуловимый аромат туалетного мыла и чего-то домашнего, пряного и немного грустного, про то, что когда она смеётся, её левая бровь опускается на глаз, что седина у неё началась двумя широкими полосами от висков, а ещё у неё есть фиолетовая косынка, давным-давно подаренная мужем и она надевает её только в исключительно важных случаях…
Мне радостно от того, что сохранены такие записи.

Где-то в летописи природы главы с зимней стужей, замерзающими на лету птичками, искрящимся снегом и сугробами по пояс вырвались на волю и озорно попрятались среди других страниц. У нас такая чудная весна этой зимой, что стихи о любви как по струнам легко съехали в сердце.
Про поцелуй, вспомнились мне давно слышанные слова о первом поцелуе, дескать по нему можно гадать, как потом сложится романтическая сторона жизни, все увлечения, страсти и любови.
А что, теория забавная и мне нравится. Следуя ей, надо в своём багаже поискать и подкрутить русалочьи настройки, ибо первый поцелуй был от мальчишки, который учил меня летом на море нырять. Нырять у меня не получалось и я, перебирая руками по тросу от буйка, заталкивала себя на глубину, чтобы добыть доказательную горсть песка. Вот за этим спуском вдоль троса, почти у дна, я и была поцелуем опечатана.
Такое трогательное полузабытое воспоминание сонно подмигнуло из прошлого благодаря этому сборнику.

Я бы мимо пролетела, но это один из любимых романов детства, так что пройдусь пешочком: прочитано небрежно, без понимания текста, на одной монотонно-оптимистической рельсе, с неузнаванием слов и смысла предложений, с разбегу и вникуда куда-то.
Да ещё и кокетливо-кулинарно выложил частями.
Аррр!

Коротко и негромко об ученичестве.
Разговор Мастера с пришедшим проситься в ученики — словно картина из на мгновение застывших во взаимном кружении белых лепестков и камней, рубиновых углей и переплётов древних книг, оплавленных свечей и гусиных перьев, реторт и колбочек, опалово светящихся в лунном свете.
Яви мне чудо, тогда я поверю и пойду за тобой — какие страшные слова. С них начинается дорога, окольными петляющими тропками ведущая к океану лжи, предательства и забвения. Или же (такое тоже возможно), разговор этот через много лет толкнётся внутрь нежной спинкой цветка, прорастая из памяти прямо в сердце, распускаясь и благоухая во всех его предсердиях и клапанах. Даря свободу и прозрение…
И никогда это не будет поздно, даже если произойдёт на смертном одре, потому что миг прозрения просияет в оба конца, явив самое прекрасное, что может быть на свете — истинное понимание того, что ничто не начинается и ничто никогда не заканчивается.
А значит, их встрече суждено повторяться до тех пор, пока оба они, увидев друг друга, не проронят ни слова, просто потому что между ними всё сказано тишиной и подтверждено радостью предвкушения пути, ждущего их.
Верить — не в чудеса, доверять — не глазам, сомневаться — не в Учителе, не искать — то, чему уже есть название…
Прочитано изумительно, уверена, что такие короткие, но глубокие вещи озвучивать сложно и чтец прекрасно с этим справился, благодарю.

Здесь таких хватает, у них какая-то династическая проблема голубей, уделать и исклевать всё вокруг. Принцы крови.

Великолепно озвученный легендарный роман. Чувствуется, Булдаков тут оттянулся от души, после кинговского «Тела» я не помню такой его вовлечённости в сюжет, исчезла ставшая привычной уху размеренная (скучная) выверенность, ближе к финалу он так разошёлся и зазвучал, что казалось — Оверлук, потрескивает и дымится у меня из телефона.
Браво! Браво Кингу, Олегу и тому, кто всё это в музыкальную обёртку завернул и ленточкой перевязал. Хорррошо! Хорошо настолько, что сейчас дослушаю и зайду на второй круг.

Влюбилась в этот Ваш ответ.

Судя по комментарию, можно и не ждать, а начинать читать сейчас :)

Это — самый прекрасный цветок из всех когда-либо подаренных мне!
Я так давно мечтала о нём, что мечта успела превратиться в своё отражение, дробящееся на сотни около-желаний…
Сейчас я счастлива.
Настолько, что не знаю и не хочу подбирать слова. Благодарю тебя, мой Менестрель.

Двенадцать часов слушала этот роман, одна бы я не вывезла, меня надо было спасать, вытаскивать из трясины, покрытой инеем и пеплом, я там чуть ко дну не пошла, без прощальной записки и меток для поисковой группы. Выбралась только благодаря чтецу, прочитал он эту историю спокойно и максимально отстранённо, без свойственной ему тёплой иронии, принимая на себя дышащее унынием, бескровием и бескрылием давление слов.
Двенадцать часов…
Полночь. Под бой часов в зал медленно входит её величество Безразличие, скользит вдоль рядов склонившихся в поклоне подданных, подолгу останавливаясь перед каждым, заставляя поднять на неё глаза.
Тоска души, сердца и нервов, изморозь на глазах и губах, пустота вдоха и безмолвно-отчаянного выдоха…
Двенадцать часов бесцельности, апатии и аквариумной глубины каждого из персонажей. Только Микеле — мог бы желать, ему будто сквозь сон виделось небо, чайки. Но силы его корней и ветвей не хватит на то, чтобы — отважиться желать. Он единственный трагичный герой этого романа, вызвавший сострадание.
Почти до конца дослушав, вдруг поняла, что дело происходит в Италии. Это же Италия, да что с ними не так! Где змейка-молния прикосновений, где необузданность нрава, где томный призыв во взмахе ресниц и обещание неги движением брови! Откуда в их сердцах такой серый холодец чувств, спресованно застывших, ровных на срезе, гастрономически нуждающихся в горчице с хреном.
Их всех пятерых взять бы как есть и поместить в булгаковскую коммуналку, вот где страсти-то кипят, где хрени и горечи хоть отбавляй, где жизнь в своей тесной коридорности сузилась и уплотнилась в раскалённый добела меч, вонзающийся в донный песок обычного серого дня, расплёскивающий магматическую мощь души, заставляющий расцветать живым огнём даже мокрые угли затихших пожарищ.

Батюшки, какая прелесть, у нас накануне белопольтовая смена случилась? Ну так следуйте своим советам, подружитесь с теми, кому тут понаписали.
Например, со мной, я лапочка.

Очень мне понравилось это расследование. Неторопливо, изящно, сюжет распускается ровно, выковывается ритмично и в той мере, в какой меха (новых убийств, флэшбеков, тараканов в очаровательной головке следователя) не давали моему интересу заглохнуть, а заодно почувствовать себя Ватсоном, который взял да и, параллельно с главной героиней, раскрыл дело.
Прочитано исключительно хорошо, моя благодарность чтице! Тембр голоса временами напоминал Наталью Литвинову (что добавило в моё восприятие книги цистерну красок всех оттенков).

Впечатление, что когда автор, делая перерыв, выходил на балкон покурить, его сын-пятиклассник пробирался в кабинет и, озорник этакий, хихикая вбивал на компе пару абзацев.
Из плюсов — наишикарнейший чтец (благодаря ему дослушаю) и игристо-искристо-золотистый фон истории.

Глубину ему подавай, аквалангист, ёлки! Мелкие, словно лужица на столике уличного кафе, ничего своего не создавшие, они прекрасно видят во всём отсутствие глубины по той причине, что сами не умеют плавать и нырять, им не дано, рассекая живую аквамариновую толщу, раскрывать под водой глаза и радостно таращиться на призрачный и прекрасный мир самых дальних нехоженных лабиринтов человеческой души. Живущая на пограничье — нырять умела, она любила парить в ледяных объятиях водной бездны, а исследование этих лабиринтов уберегало её разум от соскальзывания.
Теперь же ей будто тент под поверхностью волн натянули…
Все эти латунские, от них даже у чертей в аду изжога, сколько не поджаривай, всё одно — копоть, треск, брызги во все стороны.

Спасибо за исполнение.

Самое редкое в аудиокнижной реальности — когда трио автор-переводчик-чтец звучит в своём единении щедро и естественно, чем я и наслаждалась.
Продлевала сколько могла, ставила на паузу, ныряя в дневную необходимость, занималась своими делами, согреваясь предвкушением продолжения, позваляла себе уходить в книгу почти целиком, оставляя немножко себя снаружи.
Контрамотное течение повествования странным образом тронуло меня, накидав воображению тяжёлых, с крупичато-глазированной коркой сугробов, на блестящих боках которых можно запустить, как на проекторе, бегущие назад картинки жизни. И всматриваться, всматриваться в них, щурясь от снежного блеска, до тех пор пока — не рванутся навстречу те, кто ушёл навсегда.

Рассказ — ещё один фрагмент для моей мозаики зеркал и двойников. На этот раз — непроницаемо чёрный, отполированный до блеска с одной стороны и весь покрытый мини-гималаями сколов с другой.
Хроническая нехватка чувств и эмоций вызывает такую неистовую тоску по ним, что утоление её порой возможно только на краю безумия. Негромко предупредив о плате, которую непременно истребует, безумие отступает в тень, позволяя черпать в своём пространстве причудливые образы, давая силы для их уплотнения и последующего перетекания в реальность. Кружись, влекомая мечтой, страдай, теряй покой, иди во сны свои, там будет путь указан, лети по следам своих мыслей, слушай себя и свои чувства! Рассеки себя пополам, но начав это делать — не останавливайся, иди до конца, ведь заживание каждый раз будет причинять тебе лютую боль, сделай это сразу!
И в тот миг, когда вся вселенная рванётся вам обеим навстречу, безумие выступит из тени, выпрямится перед вами во весь рост, чудовищно огромное, пепельно клубящееся и протянет счёт, который невозможно оплатить, и тогда она заберёт своё…
Сотрёт волна все письмена у линии прибоя, оставив навсегда: ОЛЕВЕУМ ЛАКОРРА. Теперь играть тебе в сиянии белых стен средь этих букв, других не будет, ты ведь любила анаграммы — складывай слова, но ежедневно ровно в полночь буквы вернутся в эту очерёдность: КОРОЛЕВА УМЕРЛА.

Тигр, благодарю за исполнение и выбор!

Живо представила Ахмадулину, Цветаеву и Ахматову в одном купе, туда бы к ним ещё Раневскую (дружила с Ахматовой, а там купе — место есть :)
И всё, под перестук колёс, прильнув ухом к то и дело норовящей отъехать дверце, слушая их разговор, я узнаю, пробежавши от начала до хвоста, формулу, по которой создаются вселенные…
Перехватывая у проводницы поднос с чаем, скользну внутрь и, ооочень медленно расставляя на столике стаканы и блюдца с лимонными дольками, буду жадно любоваться ими.
А может, получилось бы сквозануть на верхнюю полку, со словами: «Девочки, толкните до Таганрога», и с верхней полки тихонько смотреть, чтобы навеки забрать в память своей души их лица, глаза, улыбки и смех, печаль, тишину и замершие у ресниц слёзы…
Яна, благодарю за тему для грёз на сегодняшний вечер.

Белла…
Сама себе храм, сама себе пламя свечи, сама себе мотылёк, летящий к огню. Каждый миг своей жизни сквозь огненную стену туда и обратно проходящая, невыносимой болью наученная делать этот шаг быстро, очень быстро, ещё быстрее, ну давай — перескакивай, перепрыгивай, перелетай!
Чтобы вихрь огненный крыльями размахать до небес, в нём пеплом стать, потом ветром ледяным быть подхваченной и — доставить себя прямо к звёздам, домой.

Страсть по-скандинавски, наверное, самая опасная в мире, эдакая коала огненных желаний, испепеляющей неги, безумств ума и плоти.
Странное впечатление от манеры повествования, будто на оконном стекле белым маркером был нанесён текст, потом стекло разбили, вынули из рамы и на белом же шёлке перемешали, с этим сводящим скулы скрежетом осколков, размазывая между ними гранатовые зёрнышки.
Перель великолепен, сколько книг прослушала в его исполнении и всегда он разный. Голос, интонация, не знаю, что-то неуловимое, не поддающееся определению — полностью передаёт суть произведения, саму его душу.
Вот и в этот раз — с первых минут не могу отделаться от образа Бехтерева в «Противостоянии», когда он говорит об Анне, его лицо, взгляд, торопливая мука, слетающая с губ каждым словом о той, которую он не смог забыть. Точнейшее попадание, без труда перенесла его на роль главного героя и он органично вписался в эту холодную, анемично-депрессивную историю.

Милый админ, можно ли перезалить запись, в ней будто космос шелестит, ходила к соседям слушать (

Ах какое исполнение, как он читает, это крохотное, но весьма долгоиграющее счастье — слушать такое исполнение! Раскапустилась на всю грядку, буквально мурча от удовольствия.

У меня с пальмой есть своя история. Давным-давно был у нас на углу цветочный магазин, круговорот покупателей, цветов, горшков, внутри душисто и экваториально-влажно. В витрине у них стояла пальма, выше человеческого роста, с многопальцевыми изумрудными лапами и кокосово-мезозойным стволом. Она там была с самого открытия, может как украшение и заодно оберег, а может стоила дофига и никто не покупал, да и куда её такую, она рождена не для потолков два семьдесят, а для залов со сводами, и чтобы рояль своей поднятой крышкой обсидианово-зеркально отражал её экзотическое великолепие. Впрочем, ей было плевать как на залы так и на тощие кошельки, королева — она и в витрине прекрасно себя чувствовала, отстранённо взирая на жизнь, мельтешащую за окном. Каждый день я проходила мимо витрины и каждый раз любовалась ею.
Потом магазин закрылся. Было видно опустевшее помещение, вывезли всё, а пальма — осталась. Я ходила мимо, останавливалась, пялились на неё, кружевно страдала и умирала вместе с ней и ничего не делала.
Она засохла (а я обзавелась очередным очерствевшим сегментом души).
Теперь у нас с ней вышла бы другая история, но в молодости я была как та коза, которая от страха валится в обморок, напряжённо вытянув копытца, да что теперь об этом…